Книга Не с тобой. Дилогия, страница 188 – Gesiona

— А какой смысл мне лгать? — задумчиво проговорила Ким. — Это по меньшей мере нелогично.

— Я не знаю, — покачала головой Алиса.

Она нервно сцепила пальцы, сжала их так крепко, что побелели суставы. И, глядя на эти пальцы, Ким произнесла:

— Вы можете отрицать, сомневаться или не верить, но я все же скажу. Мне еще никогда не доводилось видеть, чтобы мужчина был настолько одержим женщиной. Это похоже на хроническую болезнь, тяжелую, затяжную. И абсолютно неизлечимую, потому что он болен вами.

— Прекратите! — едва слышно проговорила Алиса. — Я не хочу больше ничего слышать!

— А я хочу, чтобы вы меня услышали. Я очень на это надеюсь, — Ким наклонилась над столом, приблизив лицо к собеседнице. — Он просто губит свою жизнь и делает это абсолютно сознательно. Иначе он не оказался бы там, где сейчас находится.

— Вы обвиняете в этом меня?

— О, так вы знаете! — качнула головой Ким и вздохнула: — Конечно, нет. У меня нет никакого морального права давать оценку его или… вашим поступкам.

Алиса непримиримо молчала, и Ким поняла, что дальнейший разговор становится бессмысленным.

— Собственно, все, что хотела, я вам сказала. Я надеюсь, вы не станете рассматривать это как попытку раскрыть вам глаза или наставить на путь истинный. Поверьте, мною двигали более приземленные и эгоистичные мотивы, — она невесело усмехнулась и через секунду снова стала серьезной. — Просто… Знаете, Элис, все мы совершаем ошибки. Такова жизнь. Но в наших силах не позволить уже совершенной ошибке перерасти в фатальную, способную эту жизнь окончательно поломать.

— Поздно, — собеседница отвела взгляд. — Слишком поздно.

— Никогда не бывает слишком поздно, — покачала головой Ким. — Поверьте, я знаю.

Она смахнула в сумку телефон и поднялась.

— Сожалею, но мне пора, — и после едва заметной паузы добавила: — Спасибо, что согласились встретиться со мной.

Кивнув, Ким развернулась и пошла к выходу из бара, оставив за спиной оцепеневшую женщину.

* * *

В больнице с ним приключилось то, чего он больше всего боялся: у него внезапно обнаружилась бездна свободного времени. Просто прорва резиново тянущегося, ничем не заполненного времени. И он заполнял его единственно доступным ему видом досуга — собственными мыслями. Эти самые мысли вгоняли его в такую черную меланхолию, что порой он всерьез задумывался: а не открыть ли окно и не шагнуть ли на волю? Правда, здравомыслие всякий раз подсказывало, что осуществить это, находясь в палате на третьем этаже, куда его перевели из бокса интенсивной терапии, несколько проблематично. Сей демарш почти гарантированно закончился бы в травматологии, откуда прямой путь в психиатрию. Добавить к своему состоянию алкоголика и наркомана еще и статус психа он был пока не готов.

Особенно тяжело было ночью. Днем он ухитрялся как-то отвлекаться: таскался на процедуры, на ежедневные сеансы у психотерапевта, даже один раз, спрятав разбитую физиономию под непроницаемыми очками и глубоко натянув капюшон толстовки, спустился в больничный парк, откуда быстро ретировался, поняв, что маскировка не удалась. А ночью он оставался со своими мыслями один на один и всякий раз проигрывал в неравной борьбе.

Порой, который час лежа без сна, он начинал сомневаться, действительно ли все выглядело так, как он истолковал. А вдруг он уже тогда был под кайфом, и его воспаленный разум принял вполне невинную картину за нечто иное? В самом деле, не мог же его близкий друг и его девушка… Мгновения сладостного самообмана были быстротечны. Отрезвление наступало почти сразу и всякий раз было подобно ударной волне от взрыва. Сбивало с ног, оглушало, выворачивало наизнанку тупой болью.