Книга Кулинарная школа в Париже, страница 68 – Софи Бомон

Ее ярость и горе улеглись за прошедшие месяцы, мутируя во что-то, что, как она боялась, будет сопровождать ее всю оставшуюся жизнь – смесь недоверия и меланхолии. И она также стала замечать это в других людях. Она почувствовала это в Арно прошлым вечером, несмотря на его дружелюбие и прекрасное время, которое они провели друг с другом. Она ощутила это, когда задала вопрос о том, чем он занимался до начала работы с книгами, и в паре других моментов в их разговоре, когда она подумала, что он слушал ее вполуха: его рука почесывала шерстку Нины, сидящей рядом с ним, его взгляд устремлялся внутрь, на лице появлялась мрачность. Позже, когда Арно проводил ее до отеля вместе с Ниной, семенящей рядом, она задалась вопросом, а не ожидает ли он, что Кейт пригласит его, и подготовила предлог этого не делать, но он оставил ее у двери, одарив легкой улыбкой и пожеланием Bonne nuit^[34], которое она повторила за ним. Нина устроила прощание куда более эмоциональное, чем люди, и подпрыгивала, чтобы ее погладили, но когда они уходили, у Кейт вдруг встал ком в горле. В отличие от своей собаки, Арно представлял собой фигуру довольно одинокую. Несмотря на все, что он говорил о теплой деревенской атмосфере, царящей в сообществе плавучих домов в порте де Л’Арсеналь, возможно, он был дальше от этого мира, чем хотел показать.

На следующее утро она написала ему, поблагодарила за вечер, и он ответил, что тоже был рад встрече. Но не предложил им снова встретиться, как и она. Так будет лучше. Кейт по-прежнему могла прогуляться до порта, и, если Нина и Арно вдруг окажутся там, она знала, что они будут рады ее видеть. Но ей не нужно было искать встречи. Если она случится, что ж, и хорошо. Но если этого не произойдет – ну, это тоже будет совершенно нормально. Она ничего не ожидала. И это казалось правильным.

Габи и Макс решили доехать на метро до Лувра и оттуда прогуляться до квартиры его бабушки, что заняло бы у них примерно сорок минут: им предстояло пройти через Елисейские поля и дойти по улице до восьмого округа, где и находился ее дом.

Стоял прекрасный вечер; после обеда облака рассеялись, и все вокруг сияло в мягком свете. Они поговорили о занятии Габи и утре Макса, которое он провел за сортировкой сыров для завтрашней продажи на рынке; о возможных совместных планах на выходные; о книгах, фильмах и музыке. А затем Макс спросил Габи о рисунке Маргарет Йонан, который она приобрела ранее и который он увидел в ее комнате. Он никогда не слышал о ней, что неудивительно, потому что она сделала себе какое-никакое имя в Австралии, а не во Франции. Габи небрежно объяснила, что видела работу Йонан в художественной галерее в Сиднее некоторое время назад, поэтому узнала ее стиль и подумала, что это будет хороший сувенир из поездки. Тогда Макс улыбнулся и сказал:

— Ну же, Габи, тебе не нужно со мной притворяться, – и тогда он самым обыденным тоном рассказал ей, что погуглил ее и обнаружил, что Габи на самом деле была «известной молодой художницей», чья последняя выставка имела успех и получила широкое признание. Он заметил потрясение на ее лице и добавил: – Не беспокойся. Я не раскрою твой секрет. Я понимаю, если ты хочешь сохранить свое инкогнито.

По блеску в его глазах она догадалась, что Макс не знал, не мог знать настоящий секрет. В сети не было ничего, что указывало бы на постыдную, ужасную правду о том, что так называемая гениальная, оригинальная молодая художница Габриэль Пикабия была самозванкой, создательницей одного хита, полностью потерявшей свою музу и не способной больше создать ничего стоящего в своей жизни.