Книга Солнце в армейских ботинках, или Идем дорогой трудной…, страница 10 – Юлия Славачевская

Да, я была неправа, что расслабилась. Привыкла рассчитывать на свою долбаную сигнализацию, а ее с самого начала вывели из строя электронным импульсом деструктора. Только этим я могу объяснить то, что проморгала неожиданный приход гостей. Правда, у меня есть ма–ленькое такое оправдание — не одна я. Целый корабль профессионалов нападение провтыкал.

— Прощай, полковник. Не буду грустить… — один десантник, пятясь, отступал спиной вперед, второй шел на него, наставив плазмоган. Фига се!

Дебило, кретино, идиото!

Я, не выдержав, спросила рослого зеркальношлемного дебила:

— С ума сошли, в алхимической лаборатории из плазмогана палить⁈

В итоге наивной дебилкой оказалась я. У этого затемненного кретиноида мозгов в башке не оказалось. Вовсе! Но зато выявился острый стрелятельный рефлекс! И он начал делать то, что именно я и не рекомендовала — ПАЛИТЬ!

Ага. В алхимической лаборатории.

Плазмой.

Даун!

И палил он в своего же. Прицельно так, с садистским удовольствием и радостью. Второй уже был ранен. Как сильно — не знаю, но шлем был разбит и лицо заливало кровью. Он дышал короткими рваными вдохами, словно у него было повреждено не только лицо.

— Ё–моё! — едва успела увернуться я от одного из падающих стеллажей и попала на линию огня.

— Куда? — прорычал раненый, отшвыривая меня со всей дури. Метко у него получилось. Прямо на оставшуюся целой стойку с реактивами, рядом с которыми мне Питер даже дышать запрещал. И я с ужасом увидела, как все эти колбочки, словно в замедленной съемке, падают на меня. Только и успела, что прикрыть руками лицо. Да толку оказалось мало.

И свет померк.

В кроваво–красной дымке боли я почувствовала, когда меня взялись переносить. Я колыхалась на мужском плече, придерживаемая твердой рукой. Мужские голоса сливались в одно невнятное жужжание. Говорили на архаичном ассаме, чей гортанный говор ни с чем не спутаешь:

— А Хаджи?

— Убит, но успел остальных предупредить.

— Рой?

— Тоже.

— А это кто?

— Парни, мы все ей жизнью обязаны, отряд Хью полностью сама обезвредила.

— Ну да! Врешь!

Нехороший смешок:

— Осталось их только добить, чтоб не мучались. Активируйте ее пальцем и сетчаткой пусковые устройства шаттлов. Предупреждаю, девушку не калечить, не бить! Она нам нужна живая.

— Почему она у тебя голая?

— Если обнаружат, что она из охраны, уничтожат немедленно, а она мне нужна.

— Йопт! Ты уверен? Ты точно уверен, что она…

— Более чем. Ты же знаешь, я не могу в этом ошибиться.

— Может, тогда спрячем?

— Она серьезно ранена. Своими силами не вылечим. Придется отдавать…

Укол в плечо — и окончательная тишина.

Не знаю, сколько я провела в беспамятстве. Помню только боль. Мое тело будто что–то выгрызало изнутри. Пыталось захватить и подчинить себе. Помню свои дикие беззвучные крики, потому что голос уже сорван. Помню стеклянный потолок над собой. Помню… боль. Много–много не отпускающей, не оставляющей ни на секунду боли.

И только жажда жизни и врожденное упрямство не давали мне сдохнуть. Я не могла сдаться и отпустить себя в бесконечный полет смерти. Никто не будет мне указывать — жить мне или умереть. Никто. И никогда!

И в какой–то момент боль отступила, устав сражаться за измученное тело, и наступил блаженный покой…

* * *

— Мама! — кричала маленькая черноволосая девочка, бросаясь в открытые объятия миниатюрной смуглой женщины. — Мама!