Книга Солнце в армейских ботинках, или Идем дорогой трудной…, страница 57 – Юлия Славачевская

Потом были его руки на моей груди поверх одежды. Он раздевал меня медленно–медленно. И все время ласкал и целовал.

Целовал шею, уголок кожи за ухом, розовеющую мочку. Водил носом вдоль позвоночника, заставляя мои ноги подгибаться. От его влажного дыхания, овевающего мою спину, я потихоньку начала балдеть. Тяжесть его мозолистых рук на моих бедрах возбуждала, как ни один афродизиак.

Ингвар молчал, ни слова не произносил вслух: ни как я хороша в затемненном зеркале, полуобнаженная; ни как желанна… Об этом говорили его тело, пальцы, глаза, движения больших сильных рук. От силы желания его мышцы бугрились, свиваясь в узлы, будто якорные канаты. Частое дыхание вздымало грудь, зрачки то расширялись, то сужались. Его била дрожь, возле верхней губы и на висках появилась испарина. Но язык оставался все таким же ласковым, движения рук бережными, пальцы нежными.

И это фантастическое владение собой придало мне уверенность: никакой грубости между нами не будет, только то, что захотим позволить друг другу — хоть боль, хоть ласку, хоть страсть. Только то, что захотим дать и взять. Я не могла, не хотела сопротивляться силе обаяния его мощного, гибкого тела.

Наоборот — мне хотелось продолжения, я жаждала большего. Содрать с него эту цивилизованную шкуру и получить яростную страсть дикаря. Впиться в…

И тут я отчетливо поняла: нельзя. Если сейчас перебью его первый беззвучный молчаливый танец, то никогда не узнаю, каким он может быть в истинном выражении своих чувств.

Нет уж, сам. Все сам.

Ингвар вырос на патриархальной планете и ждет от меня изначальной пассивности, другого сейчас не поймет и не примет. Пускай раскрывается передо мной первым. И я подавила свой хищный импульс пригрести к себе, присосаться к губам и не отпускать, отдаваясь во власть чужой воли.

Я позволила себе развернуться и начала жадно ласкать шершавый бритый подбородок. Мои зубы легко коснулись его горла, отчего Скар невольно зарычал, выгибаясь навстречу всем телом.

Следом я прошлась пальцами по рубцам на щеке, обхватила руками крепкую могучую шею и начала, в свою очередь, целовать. Лицо, шрамы, шею, грудь… не забывая при этом раздевать. Мой Скар подхватил танцевальный этюд и тоже стал в этом помогать, начав с меня.

На этот раз быстро, резко — ра–аз! — и нет. Летели по сторонам пуговицы, куски ткани, рвались змейки молний, ленты, бинтующие мою грудь — плевать. Мы остановились только тогда, когда мой мужчина стоял передо мной обнаженный, со шнурком на шее, на котором болтался перекрученный кусочек металла. Его он не позволил мне снять, когда я в бездумном рвении попыталась и это сорвать долой.

И я стояла перед ним в костюме Евы и пыталась не дрожать. Меня все равно трясло от страха, густо замешанного на возбуждении. Ингвар, что ты со мной сделал, твою мать!

Его ладони скользнули мне на плечи, опускаясь на грудь, отчего мои соски заныли и стали твердеть.

Неотрывно глядя мне в глаза, Ингвар опустился на колени и поцеловал в живот, что–то практически беззвучно произнося. Он закончил какую–то долгую, явно ритуальную фразу и, горячечно прошептав:

— Прости! — быстро царапнул меня под грудью своим кулоном–железкой, а кровь слизал.

Только успела пораженно вскрикнуть, а он уже вставал, вдавливая проклятую железку себе наискосок через всю грудь и с силой продирая. Я удивленно заморгала: если потом в хорошем медцентре не свести — останется серьезный шрам! Зачем ему себя сознательно уродовать? Шрамов мало, недостает?