Книга Обманный бросок, страница 88 – Лиз Томфорд

— На самом деле я не люблю о ней говорить.

Потому что нет такого мира, в котором я мог бы притвориться, что я уже не тот тринадцатилетний мальчик с разбитым сердцем, который ждет возвращения мамы домой, и я не знаю, как сохранить маску беззаботности, когда она речь заходит о ней.

Босая нога Кеннеди касается моей, на ее губах блуждает улыбка, и я снова хочу их поцеловать.

— Хорошо.

— Хорошо.

— Но эта женщина знала, как приготовить потрясающие спагетти. – Кеннеди указывает на свою почти пустую тарелку.

Усмехнувшись, я улыбаюсь. Я редко улыбаюсь, говоря о маме.

— Это не значит, что я не хочу рассказывать тебе, Кен, просто я по ней скучаю. Очень сильно. Я уже прожил без мамы дольше, чем с ней, но мне по-прежнему ее не хватает.

Она опускает тарелку на колени, и на ее губах появляется улыбка. Не жалостливая, а искренняя.

— Как же ей повезло, что оба ее сына – ты и твой брат – любят ее так сильно. И как же тебе повезло, – продолжает Кеннеди, касаясь меня коленом, – что твоя мама была такой, что ты сильно любишь ее и скучаешь спустя столько лет.

Я никогда не думал об этом с такой точки зрения. Не вспоминал о тринадцати годах, проведенных с ней, с благодарностью. Я лишь злился на то, что у меня оказалось недостаточно времени.

Однако у меня было тринадцать лет материнской любви, а у Кеннеди не было ее вовсе.

— В некотором смысле горе – это привилегия, – говорит она. – Любить кого-то так сильно, что не представляешь жизни без него… Я никогда такого не испытывала.

— Даже когда потеряла отца?

Она качает головой, накручивая на вилку остатки спагетти.

— Но я надеюсь, что однажды смогу полюбить кого-то так же сильно. – Она смотрит на меня с оптимистичной улыбкой. – Может быть, однажды даже по мнебудут скучать.

Мое сердце замирает от ее надежды.

Кто, черт возьми, еще может надеяться, что однажды его полюбят настолько, что будут по нему скучать? Наверное, моя жена.

Кеннеди твердо решила уехать из Чикаго, и я знаю, что, когда она уедет, не пройдет и дня, чтобы я по ней не скучал, не думал о ее ямочках, которые исчезают, когда она хмурится, о том, как она разгадывает кроссворды или прикусывает нижнюю губу, сосредоточившись на работе. Кенни этого еще не понимает, но в этом нет ее вины. Ее вырастили испорченные люди, которые не объяснили своей дочери, насколько она важна. Насколько она особенна и любима.

Кенни хочет, чтобы я ее чему-то научил? Что ж, это будет один из уроков, который я обязательно вложу в ее хорошенькую головку.

— Еще порцию? – спрашиваю я, подхватывая ее тарелку и вскакивая.

Острая боль пронзает мой пах, и это происходит так быстро, что я не успеваю скрыть гримасу.

— Что случилось?

— Ничего.

Я ковыляю на кухню, не в силах скрыть хромоту.

— Исайя Родез, – Кеннеди садится прямо, – что случилось?

Положив руки на стойку, я медленно разминаю мышцы бедра, растягивая поврежденные связки. Я не отвечаю. Тогда, Кеннеди встает с дивана и внимательно следит, как я двигаюсь.

— Ты пострадал сегодня во время игры?

Проклятье.

Она – один из четырех человек, которые, как я надеялся, об этом не узнают.

— В пятом иннинге я поскользнулся в третьей базе и потянул какую-то мышцу в верхней части бедра.

— Почему ты не пришел за помощью после игры?

Я раздраженно смеюсь.

— Чтобы ты прилюдно разминала мне мышцы в паху? Не хотелось бы, чтобы ребята увидели, как сильно я хочу свою жену.