Книга Неуловимая подача, страница 117 – Лиз Томфорд

— Как звали твою маму?

— Мэй.

— Мэй, – задумчиво произносит она. – Еще одна буква «М».

Я не могу удержаться от улыбки. Я знал ее всего пятнадцать лет, но она – лучшая из известных мне женщин.

— Жаль, что она не познакомилась с Максом. Уж он бы из нее веревки вил.

— А разве не все мы такие? – спрашивает Миллер, наклоняя голову и подпирая подбородок ладонью, как будто она могла бы сидеть и разговаривать со мной всю ночь напролет. Приятно наконец-то с кем-то поговорить, но, боюсь, когда она уйдет, мое одиночество станет еще более явным.

— Какой она была? – спрашивает Миллер.

— Она была… веселой. Сильной. Настоящей женщиной, какой и должна была быть, воспитывая моего брата и меня. Но она также была мягкой, когда дело касалось нас. – Моя рука находит под столом ее бедро, проводит по оливково-зеленой ткани. – Она была очень похожа на тебя.

Я вполне ожидаю, что Миллер сорвется. Станет утверждать, что я слишком сентиментален в ее присутствии, но мне все равно. Это правда.

— Я был бы рад, если бы рядом с Максом была такая женщина, как она. И как ты.

Она смотрит мне в глаза, но я держусь стойко, не давая обмануть себя тем жестким панцирем, который она носит.

Миллер вздыхает и опускает голову мне на плечо, ее рука скользит по моей.

Я считаю это победой. Еще один момент уязвимости, которому поддается Миллер, вместо того чтобы отшутиться.

— А как звали твою маму? – спрашиваю я.

— Клэр.

— Клэр, – повторяю я. – Ты по ней скучаешь?

— На самом деле я ее не помню. Я была такой маленькой, когда она умерла… но я по ней скучаю. Я никогда по-настоящему не знала, каково это – иметь маму.

Волна эмоций обрушивается на меня как товарный поезд и подступает к горлу, как от боли за нее, так и за моего сына. Будет ли Макс чувствовать то же самое? Будет ли он скучать по матери? Я стараюсь, чтобы ему хватало одного меня, правда, стараюсь, но трудно быть и тем и другим одновременно. Мягким и жестким родителем. Мамой и папой. Только месяц назад я наконец почувствовал, что Макс получает все, и это случилось потому, что в нашу жизнь ворвалась женщина, которая сейчас сидит рядом со мной.

— Но мой отец проделал хорошую работу, заменив ее, – продолжает она. – Во многом так же, как и ты.

Черт. Мне приходится поднять глаза к потолку, чтобы справиться с собой и сдержать подступающие слезы. Это занимает некоторое время, но в конце концов мне удается проглотить комок в горле и поцеловать Миллер в макушку, пока она продолжает утыкаться мне в плечо.

Она подцепляет на вилку еще один кусочек тирамису, набивая им рот, и я использую паузу, чтобы сменить тему.

— Нам, наверное, пора возвращаться с нашей деловой встречи, – говорю я, когда она поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

На ее нижней губе осталось немного маскарпоне, и я не могу удержаться, чтобы не смахнуть его подушечкой большого пальца, сунуть палец в рот и слизнуть остатки, которые только что были на ней.

Миллер следит за моим движением, чуть прикрыв зеленые глаза.

Она молча кивает в знак согласия, мы оба понимаем, что пора уходить.

Я так привык к тому, что Миллер всегда решительна и уверена в себе. Достаточно уверена, чтобы сделать первый шаг.

Пока мы поднимаемся в лифте на этаж нашего отеля, я молюсь, чтобы она это сделала. Я надеюсь на какой-нибудь грязный намек или на то, что она просто набросится на меня, потому что это дало бы мне повод уступить тому, чего я так хочу.