Онлайн книга «Журналист. Фронтовая любовь»
|
— Ты что делаешь, би-илять?! Вихренко, почти не привстав со стула, пнул Гусейнова ногой, и тот снова упал на пол, бормоча что-то по-азербайджански. — Так вот, дорогой. Во-первых, я тебе не блядь, еще раз вякнешь что-нибудь подобное – уши оторву и в жопу тебе засуну. А во-вторых, ты чужие деньги не возвращаешь, а это нехорошо. Ты их нам отдай – и живи спокойно, чеши себе яйца дальше. Баги? — Какие деньги? – У Фикрета, казалось, разом прошла вся боль, и он подскочил с пола, как мячик. – Нет, какие деньги, а?.. — Те, что ты подполковнику Старостину задолжал, ублюдок. Три тонны баксов. Память отшибло, ара ты наш? — Какой такой Старостин-Маростин? – заблажил Гусейнов, тараща глаза и брызгая слюной. – Это неправда, клянусь! Какие деньги?! Шварц вздохнул и, встав, толкнул Фикрета на кровать: — Значит, так. Слушай меня внимательно, козел. Сейчас мы в твоем свинарнике сделаем шмон – дай Бог, чтобы деньги нашлись. Если нет – через неделю тебя в Ливии уже не будет. Но до своего Азербайджана ты не доедешь, это я тебе обещаю. В Шереметьеве тебя встретят. Дурашка, у тебя же счет валютный во Внешэкономбанке лежит, ты же туда в жизни не попадешь… Ильяса помнишь?.. Ну вот, молодец, помнишь… А у него на Чкаловской [103], все схвачено-взлохмачено. Так что, черножопик, деньги ты все равно отдашь, только если придется в Москве людей напрягать – это будет уже не три тонны, а намного больше. Уловил, ыфиш кырд? [104] Гусейнов молча смотрел на Вихренко, выкатив глаза, и тяжело дышал. — Тупой, – констатировал Шварц и обернулся к Обнорскому: – Ладно, Андрюха, давай начинать. Ты пойдешь по правой стене, я – по левой. Жаль, что резиновых перчаток не захватили, кто же знал, что в таком гадючнике рыться придется… Не обращая внимания на Фикрета, как если бы его вовсе не было в комнате, ребята хотели было приступить к обыску, но тут Гусейнов резво соскочил с кровати и, что-то бормоча, полез в одежный шкаф, скрывшись в нем почти целиком – снаружи осталась только обтянутая трусами задница. В шкафу Фикрет ковырялся минут пять, время от времени смешно чихая от пыли. Наконец он вылез из шкафа, сжимая в руке пухлую пачку зеленых купюр разного достоинства. — Я отдам, – с трагическими нотками в голосе сказал азербайджанец. – Но это дикая ошибка. — Бывает, – равнодушно ответил Шварц, вынимая из его руки пачку долларов и начиная ее пересчитывать. Долларов оказалось две тысячи восемьсот двадцать, и Фикрету пришлось снова залезать в шкаф, подрыгивая жирными ляжками… — Ну вот и умница, – сказал Вихренко, убирая наконец искомую сумму в карман. – Я тэбэ пачти лублу. Такой попка – вай-вах! – Сергей двинулся к выходу, но потом обернулся и добавил: – Да, вот еще что… У вас тут чай, говорят, дешевый… Ты пришли Пал Сергеичу коробку цейлонского… И живи дальше – тихо и честно. И все у тебя будет хорошо. — Какой дешевый?! – заблажил было снова Фикрет, но Шварц взглянул на него холодно, и азербайджанец утих. — Для тебя, Фикрет Пидерасович, – он дешевый… Ты вообще дешево отделался, сучара. Помни мою доброту. Мою и Пал Сергеича. Пошли, Андрюха. Обнорский, который за все время «дойки» Гусейнова не произнес ни слова, кашлянул и мотнул головой: — Ты, Серега, иди к машине, а я еще парой слов наедине с этим урюком перекинусь. Мне с него еще кой-что получить надо – человек один хороший попросил. Я быстренько… |