Онлайн книга «Журналист. Фронтовая любовь»
|
— Опять ты за свое, студент, – осклабился Кукаринцев. – Ну зачем мне тебе отвечать? — Не захочешь отвечать мне – ответишь тем ребятам, которые тебя сюда доставили. У них, кстати, и свои вопросы к тебе имеются, – пожал плечом Обнорский. Лицо Кукаринцева исказилось, но он нашел в себе силы снова улыбнуться: — Пытками пугаешь? Я же говорю – дилетант ты… Любой профи знает – грош цена той информации, которую из человека муками выдавили. Еще при Анне Иоанновне поняли, что на дыбе любой в чем хошь сознается – и что через трубу летал, и что подкоп под Кремль делал… Андрей немного растерялся, но быстро нашелся: — Зачем же обязательно пытки? Слава богу, в конце двадцатого века живем, химия далеко вперед шагнула… — Никогда не говори о том, в чем плохо разбираешься, – наставительно сказал Кука, – даже если у вас есть «сыворотка правды», в чем я, кстати, сомневаюсь, это еще не факт, что она ко мне применима. Это дело тонкое, студент, требует кое-каких навыков и большого количества времени. Потому что, если меня просто каким-то говном накачать – я ведь и помереть могу. А ну как сердце не выдержит? Валяйте, пробуйте – я потерплю, помучаюсь, время сейчас на меня работает… — Кончилось твое время, Витя… Проиграл ты. Сколько хочешь можешь пыжиться, профессионала из себя строить, а ведь проиграл-то ты. И кому, Витя? Студенту-дилетанту. А?! Что – не так? Хуево тебе сейчас, правда? И никакой ты не профи, гандон блядский, курва ты, Витюша. Как ни пытался Кукаринцев сохранить улыбочку на лице, но переросла она в оскал, его левое веко задергалось в нервном тике, а на шее выступили красные пятна. — Ты-то чем лучше, студент? Над связанным куражишься? Развязал бы мне руки – вот и посмотрели бы тогда, кто из нас гандон, кто проиграл, кто выиграл. Твои дружки за тебя все сделали, так что если я кому и проиграл, то им, а не тебе. Андрей в ответ зло расхохотался и подошел к Кукаринцеву вплотную: — А какой мне интерес, Витюша, руки тебе развязывать? А? Шанс получить хочешь? Он дорого стоит, шанс-то… Оба с ненавистью смотрели друг на друга и тяжело дышали, наконец Кука, подавив в груди какой-то нутряной звериный клекот, прошипел сквозь зубы: — Развяжи мне руки, если не трус. Слышь, Обнорский?! Давай – по-мужски все выясним! Хочешь про Илью своего узнать? Так и быть – скажу тебе. Ты меня развяжешь – я тебе рассказываю. А потом и выясним, кто из нас чего стоит… Что – кишка тонка? Трус ты, Обнорский. Грицалюк, покойник, в Йемене тебя на голый испуг взял – не забыл еще, как дело было? И сейчас ты меня боишься, а я тебя – нет. И не взял бы ты меня никогда в одиночку, сынок. Усрался бы, а не взял. Как ни говорил сам себе Обнорский, что Кукаринцев нарочно выводит его из себя, пытаясь выиграть время и завладеть инициативой в разговоре, все равно глаза ему начала застилать красная муть яростной, нечеловеческой ненависти. Знал Кука, по каким болевым точкам бить, знал… Андрей провел рукой по лицу, с которого стекали капли пота, и хрипло выдохнул: — По-мужски все выяснить хочешь, сволочь? Считай – уговорил. Только про Илью ты мне сначала расскажешь, а уж потом я тебя развяжу. Боюсь, говоришь?! Отбоялся я все свое, Витя! Это ты сидишь и трясешься, потому что смерть свою чуешь. Метка у тебя на морде, мертвый ты уже! |