Онлайн книга «Журналист. Фронтовая любовь»
|
Присутствовавший на беседе Петров побледнел, Главный побагровел, и участь Андрея была решена… Через неделю ему уже оформили все документы, необходимые для выезда, и дали полный расчет в финчасти. В аэропорт Обнорского провожал только Вихренко, остальные знакомые и приятели попрощались накануне – все смотрели на Андрея как на тяжелобольного, наверное, и впрямь решили, что у парня крыша съехала. Перед тем как идти на посадку, Обнорский, у которого вдруг появилась сумасшедшая надежда действительно добраться живым до Союза, крепко обнял Шварца и сказал ему на прощание: — Держись, Серега. Вихренко ухмыльнулся и, пожимая Андрею руку, пообещал: — Да я, наверное, тоже скоро за тобой… Нечего тут делать уже, все дела настоящие в Союзе начинаются. Я так думаю, что там скоро можно заработать будет больше, чем в любой загранке… Мужики из армии косяками увольняются… У меня в Москве уже темы конкретные есть – в Союзе встретимся, поделюсь… Может, вместе будем, а? Фикретов разных на наш век хватит… — Посмотрим, Серега, – не стал ничего обещать Обнорский. – До него еще дожить нужно, до Союза-то. Чего загадывать, как оно все там разложится… Ну бывай, Шварц. Андрей повернулся и пошел на посадку. Он молил Бога только об одном – чтобы контора полковника Сектриса дала ему добраться до Москвы, до России. В конце концов, раз уж они столько времени тянули, не все ли равно, где убирать последнего свидетеля?.. Эпилог Июль 1991 года Москва, Домодедовское кладбище …Душный летний день уже клонился к вечеру, и на непрестижном кладбище на самой окраине Москвы людей почти не было. Только у одной невзрачной, плохо обустроенной могилы, вокруг которой даже не было ограды, сидел на корточках черноволосый крупный парень в потертых джинсах и плотной зеленой рубашке, напоминавшей «натовскую» военную форму. На скромной могильной плите из дешевого гранита прямо поверх выгравированной надписи: «Капитан Новоселов Илья Петрович 17.03.1962–25.08.1990» – стояла початая плоская бутылка джина «Бифитер». Парень время от времени гладил плитку желтыми от сигарет пальцами и, еле заметно покачиваясь, что-то бормотал. Он говорил очень тихо, и разобрать слова можно было, лишь подойдя к нему почти вплотную… — Ну вот, а потом у меня началась карусель с увольнением. В Генштабе документы почти полтора месяца не выдавали, я по Москве как бомж ходил с какими-то справочками… Кстати, знаешь, кого я в «десятке» встретил? Зайнетдинова – помнишь, он у нас в Йемене замом по тылу был? Я его еще стволом напугал, когда к Ахмеду за бухлом поперся… Зайнетдинов теперь полковник – я на его орденские планки глянул – чуть не обалдел: две Красные Звезды, «За боевые заслуги», «За отвагу»… Он меня узнал – подошел, поговорил… Мы, говорит, интернационалисты, должны друг за друга держаться… Прикинь? У этого «интернационалиста» рожа такая, что на «мерседесе» не объедешь… Хотел к твоим старикам заехать, хоть им все про тебя рассказать, а они, оказывается, померли – еще зимой. Сначала отец – от инфаркта, а через месяц и мать. Да ты, наверное, и сам это знаешь… А Ирине я говорить ничего не стал, ты уж извини. Не смог просто. У нее, похоже, немного крыша съехала – она в путаны подалась. Сидит сейчас в «Праге», деньги зарабатывает… Только я думаю, что она это не из-за денег, она это из-за тебя скорее… Понимаешь, она ведь не знала, что ты ее спас, и поступок твой сочла большой подлостью… Ну и как бы в отместку тебе… А я подумал – если ей сейчас всю правду рассказать, так она совсем свихнется, руки на себя наложит… Пусть уж оно все будет пока как есть, может, отойдет еще… Ну а больше мне и рассказывать-то всю эту историю некому было – в прокуратуру ведь не пойдешь: там решат, что я просто умом тронулся, небылицы какие-то плету, доказательств-то ведь никаких нет… Пакет, что я Сереге Челищеву через Лену передавал, ясное дело, не дошел… А ребятам рассказывать просто побоялся – не за себя, за них… Я ведь до сих пор понять не могу, почему сектрисовская контора меня в покое оставила – они так и не проявились ни разу, я сначала каждый день ждал, а потом понял, что надо жить дальше… Я теперь самым настоящим журналистом стал, с удостоверением, со всеми делами. Как документы получил и в Питер вернулся, пришел в ту самую «молодежку» – помнишь, я тебе говорил, там мои ливийские очерки печатали… Пошел прямо к главному редактору, говорю: мол, так и так – бывший офицер, хочу у вас работать… А эта газета в Ленинграде сейчас самая супердемократическая, им всюду заговоры против них мерещатся, агенты КГБ и прочая ерунда… Они как мою биографию узнали, сразу во мне шпиона заподозрили засланного, чтобы демократическую прессу изнутри разлагать: сам посуди – офицер, столько лет за границей проработал, языки экзотические… По нынешним временам совсем не лучшая биография. Тем более что им даже справки обо мне не навести. Но самое смешное – взяли они меня, только все время косятся; будто подозревают в чем-то… А что мне им сказать – жизнь ведь всю не перескажешь… У них вообще злодейства КГБ – больная тема, совсем свихнулись на ней, притом что сами с Комитетом, по-моему, даже и не сталкивались никогда, только в книжках читали. |