Книга Стадное одиночество, страница 45 – Татьяна Нильсен

— А давайте начнём с самого начала. Время на это у нас есть, – Славе самому нравилось, какой он душка. – Поведайте, как вы познакомились?

Неожиданно взгляд Волошинской помутнел. Она снова вернулась в прошлое, которое давно закрыла старой плюшевой скатертью, отчего оно покрылось толстым слоем пыли. Мысли и воспоминания полились потоком, словно открылись какие то невидимые шлюзы.

— В тот год я закончила институт и решила отправиться в Москву, так сказать, на экскурсию в виде поощрения за хорошую учёбу и за полученный диплом. Родители помогли с деньгами, нашлись какие то дальние родственники, у которых я и остановилась. Тогда о гостинице не шло и речи. В такие гостевые заведения для иногородних заселялись хлеборобы, передовики производства, всякие партийные работники и иностранцы. Поэтому вариант с московской роднёй, которую до того момента я никогда не видела, оказался самым оптимальным, – губы Василисы тронула улыбка. – Прошло столько времени, а столичные туристические маршруты мало изменились. Я посещала музеи, выставки, в обязательном порядке побывала на Выставке Достижений Народного Хозяйства, в Третьяковской галерее. Помню планировала попасть в театр на Таганке или в театр имени Ленинского комсомола, но грандиозным планам не суждено было сбыться. Москва пустовала, все труппы находились или на гастролях, или отдыхали перед новым творческим сезоном. Вот возле музея изобразительных искусств имени Пушкина нас судьба и свела. Тогда я курила. После избытка прекрасного я вышла на улицу, решила отдохнуть и присела в сквере на скамейке. Ко мне подошёл иностранец и попросил закурить. Мы разговорились и остаток отпуска провели вместе.

Люба наклонила голову, округлила глаза и заглянула в лицо матери с немым вопросом.

— Нет, моя дорогая! – отрезала Василиса. – В гостиницу «Россия» я к нему не ходила! Интердевочки взращивались на московских улицах, а я, девушка со строгим воспитанием из провинции, позволяла себя лишь поцеловать на прощанье. И в те времена детей воспитывали в ограничениях. Слово «нельзя» считалось нормой. И нельзя было гораздо больше, чем можно!

— Вы любили Россманна? – Веретенников слушал заграничную даму с большим интересом. – Как дальше развивались события?

— Про любовь – хороший вопрос! – Волошинская задумалась на секунду. – Я с детства много читала. Мне были интересны Ги де Мопассан, Оноре де Бальзак, Дюма, потом я перешла на более современную литературу в толстых журналах и читала Грэма Грина, Апдайка, Кобо Абэ. Я перечисляю наугад, не ищите определённой системы в именах зарубежных писателей, – женщина снова замолчала, подбирая слова. – Речь о том, что я научилась мечтать и в своих фантазиях витать далеко и высоко! Я терпеть не могла Горького с «Буревестником» и его романом «Мать», не любила Фурманова, Биль Белоцерковского, Тренёва, Шолохова и Островского. Я не хотела знать про нужду и нищету! Голытьбы мне хватало в жизни. Тогда в магазинах невозможно было что то приобрести из одежды, а мне нравились кринолины, парики, двухэтажные красные автобусы, красные телефонные будки, банки, клерки, а не сберкассы с толстыми тётками. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду. А на момент знакомства с немцем у меня имелась одна юбка, мною же сшитая блузка, связанный мамой пуловер и туфли, дышащие на ладан! После дождя я не могла отмыть ступни, потому что мои дерматиновые черевички прохудились на подошве.