Книга Холодная кожа, страница 54 – Альберт Санчес Пиньоль

* * *

Когда мы пришли на маяк, оказалось, что Батис пересмотрел свою позицию. Как всегда молчаливый, он не решался сообщить мне об этом. В некоторых вопросах Кафф был очень гордым и не мог признать, что его наконец убедили идеи, с которыми он раньше был не согласен. Он подошел ко мне и начал разговор, а это могло означать только одно: ему хотелось вернуться к вопросу о взрывчатке. Я все еще был не в себе и довольно долго не реагировал на его слова. Наконец я сказал:

— Есть такая ирландская притча, которая отдаленно напоминает вашу немецкую историю. Один ирландец, оказавшись в темной комнате, на ощупь ищет керосиновую лампу. Находит ее, зажигает и видит, что в стене напротив есть другая дверь. Он быстро открывает ее, переступает порог и закрывает ее за собой, забыв в первой комнате керосиновую лампу. И тут ирландец обнаруживает, что снова оказался в темной комнате. Эта история может повторяться бесконечно: упрямый ирландец ищет керосиновые лампы, зажигает их, переступает пороги и закрывает за собой двери, забывая прихватить лампу. Все время вперед и вперед, в новую темноту. Наконец, упрямый ирландец попадает в комнату без дверей, как мышь в мышеловку. И знаете, что он говорит? «Слава богу! Это была моя последняя спичка». – Тут я повысил голос: – Я не такой, как персонаж этой истории, Батис, не такой! Пятьсот чудищ будут уничтожены сразу, а может, шестьсот. Или семьсот. Как это вам?

Он еще некоторое время посопротивлялся для вида. Однако в нем уже проснулся охотничий азарт.

— Не беспокойтесь, – пошутил я, не глядя на него, без тени усмешки. – Если мой план не удастся и нас сожрут, я приму всю ответственность на себя.

Животина сидела в уголке и чесала лобок.

В ранние утренние часы чудовища были менее активны, чем в любое другое время суток. Мы пришли к этому заключению, осознав, что наш распорядок дня является зеркальным отражением их деятельности: по сути говоря, мы приспособились к тому ритму, который они нам навязывали, а не наоборот, так что следовало ожидать некоего параллелизма.

Мы направились к шлюпке после такой же бурной ночи, как все предыдущие. И на этот раз наша жизнь висела на волоске. В качестве дополнительного укрепления подходов к маяку после обеда мы просверлили дырки в граните, изрешетив его, и устроили настоящий ковер из кольев прямо перед входом. Больше ничего придумать мы не могли и, по правде говоря, даже не знали, отпугнет наша новая ловушка чудищ или, наоборот, разожжет их пыл. Вечером они штурмовали дверь раз за разом, невзирая на свои потери, словно предчувствуя, что до победы осталось немного. Нападая целыми толпами, они размели наше заграждение; вязкая масса их тел ревела и билась о дверь головами, ногами и кулаками. Нам пришлось пожертвовать последними бутылками, которые оставались у нас в запасе. Мы наполнили их смесью рома, мазута, смолы и прочих легковоспламеняющихся жидкостей, которые были в нашем распоряжении. Горлышки бутылок мы обматывали ватой, пропитанной спиртом. Батис поджигал их и передавал мне. Я бросал эти снаряды в чудищ. Их мокрые тела горели плохо, но, по крайней мере, нам удалось их отпугнуть.

Итак, ночь выдалась бессонной, но головы наши были ясны как никогда. Мы дважды прошли путь от маяка до лодки, чтобы перетащить туда снаряжение, которое состояло из воздушного насоса, прорезиненного водолазного костюма, скафандра из бронзы, специальной обуви на свинцовой платформе, тросов, переносного подъемного блока, оружия и патронов. Мы шли на веслах, сидя спиной к скале рядом с португальским кораблем. Она возвышалась над водой, словно торт. Иногда я оглядывался. Создавалось впечатление, что цель удаляется, вместо того чтобы приближаться. Расстояние – только сто метров, целая вечность. Каждый всплеск воды скрывал врага, каждая волна казалась ловушкой. Каждую секунду мне чудилось, что из пены показываются округлые черепа, то тут, то там. Ветки, которые плавали в воде, качаясь на волнах, напоминали мне лапы чудовищ. «Va bene, va bene, va bene»^[10], – напевал я сам себе по-итальянски; никакой уверенности в правоте этих слов у меня не было, я пел для того, чтобы мелодичность этого языка успокоила мои нервы.