Книга Мне уже не больно, страница 119 – Лили Рокс

Я поспешно сняла рисунок с рамки и сунула его в ящик стола. Пальцы дрожали, как будто пытались избавиться от чего-то слишком реального.

Витька я рисовала по памяти, словно погружаясь в бесконечный туман воспоминаний. Овал лица и его длинная челка несколько дней мучительно "висели" на листе, напоминая о незавершенности. Я сидела, всматриваясь в рисунок до боли в глазах, как будто надеялась, что нужные черты всплывут сами собой. Иногда закрывала глаза, пытаясь расслабиться, думая, что так легче вспомнить его лицо, но пустота не заполнялась. В отчаянии, я стала рисовать наугад — неправильные, далекие от реальности черты. Но внезапно, словно что-то замкнуло в сознании, ко мне пришло озарение. Ластик заработал на максимальной скорости — и вот уже из мутных штрихов рождаются его капризные тонкие губы, слегка искривленный нос и аккуратные, будто выщипанные, брови.

С Вованом вышло куда сложнее. Его образ, словно тяжелый призрак, прочно засел в памяти, но детали упорно отказывались складываться в целостный образ. Я помнила его толстую шею, жирную и короткую, как у хряка. Пухлое, покрытое потом лицо с заплывшими маленькими глазками. Крупный, мясистый нос и бритый затылок. Все это было в голове, но никак не поддавалось на бумаге. Я потратила на него часы, вымучивая каждый штрих, словно вытягивая из себя его образ по крупицам.

Кучерявый вышел легче и быстрее. Я отчетливо вспомнила его темные, непослушные вихры и большой нос картошкой, который врезался в память. Его оплывший подбородок, немного косивший правый глаз, толстые губы — все это я запечатлела на бумаге почти без заминок, будто его образ ждал момента, чтобы вырваться наружу.

"Кто откупорит бутылочку?" — его громкий, мерзкий смех эхом раздался в голове, как раскат грома, который невозможно заглушить. Штопор, мать твою. Они же сами говорили это с такой небрежной жестокостью, словно обсуждали вечерний ужин.

— Чтоб ты сдох! — прошипела я сквозь стиснутые зубы, ярость накатила, как волна. Я с силой вонзила грифель карандаша в его нарисованную рожу, как если бы это была настоящая плоть. — Чтоб ты сдох! — еще один удар, карандаш будто становился продолжением моей руки, моего гнева. — Чтоб ты сдох!

С каждым тычком мне казалось, что я ощущаю его сопротивление, как будто этот кусок бумаги мог почувствовать боль. Но это было иллюзией — они все еще на свободе.

Я почувствовала на себе чей-то тяжелый взгляд, и вздрогнула, словно меня застали за чем-то постыдным. Лазарев стоял в дверях. Как давно? Что он успел услышать?

— Можно войти? — спросил он.

Я кивнула. Попыталась прикрыть рукой рисунок, но поняла, насколько глупо выглядел этот жест. Лазарев усмехнулся:

— Красиво нарисовано. Но лицо очень неприятное. Знакомый, наверное?

— Да. Знакомый.

«Лучше бы не знакомились. Никогда», — с досадой и горечью подумала я.

Лазарев сел на край кровати и наблюдал, как я заканчиваю работу над рисунком.

— Надеюсь, ты не против, если я тут посижу.

Не глядя на него, я чувствовала его взгляд, словно он сверлил меня насквозь. Я открепила лист от планшета и подошла к столу, чтобы положить его в ящик с другими рисунками. Почувствовала сзади движение и снова вздрогнула — Лазарев заглядывал через мое плечо в открытый ящик.