Книга Мне уже не больно, страница 125 – Лили Рокс

— Кихрюша? — переспросила я, почему-то представив маленького поросенка в испанской шляпе.

Лана прыснула в кулак, пытаясь не рассмеяться в голос.

— Кирюша, — сдержанно поправил Лазарев. — Кирилл. Сын Дениса Гавриловича. Оставить его не с кем.

— Конечно, я не против. Мы поиграем с ним. Я люблю детей. Ну… наверное, — ответила я, пытаясь выглядеть уверенно.

— О, поиграй с ним, поиграй. В салочки или прятки, — не сдерживаясь, засмеялась Лана. — А я понаблюдаю за этим с безопасного расстояния.

— Лана, прекрати паясничать, — строго оборвал Лазарев, бросив на нее осуждающий взгляд.

Лана закатила глаза, но не переставала ухмыляться, разворачиваясь к коробке с елочными игрушками.

Около десяти вечера все наконец уселись за стол. Телевизор включили фоном, с приглушенным звуком — просто для создания атмосферы, чтобы не отвлекать от общения. Лана разместилась по правую руку от Лазарева, который указал мне на стул рядом с собой, но я сделала вид, что не поняла жест и медленно прошла к стулу возле Ланы. Освободившееся место занял Денис Гаврилович. Кирюши не было видно, и за столом царила уютная тишина, в которой чувствовалась предновогодняя напряженность.

Денис Гаврилович аккуратно разлил по бокалам красное вино, и Лазарев, как хозяин дома, поднялся с первым тостом.

— Новый год — это праздник, который принято встречать в кругу самых близких, — начал он, его взгляд пробежал по лицам собравшихся и на мгновение задержался на мне. — Я не хочу нарушать эту традицию. Сегодня я хочу быть только с вами, с моей семьей. Вы — самые дорогие люди в моей жизни, и я готов свернуть горы, чтобы вы были счастливы.

Лазарев, слегка смутившись от собственной откровенности, усмехнулся.

— Я не мастер больших речей, но давайте выпьем за вас — за наше единство, за то, что мы здесь, вместе.

Он поднял бокал, и все последовали его примеру, поднимая бокалы в воздухе.

Уголок губ Ланы дернулся в ироничной ухмылке, едва заметной для остальных, но прежде чем кто-то успел что-либо заметить, она быстро сменила выражение на привычное, благодушное. Тем не менее, что-то в словах Лазарева явно ее задело. Это мимолетное движение лица было настолько коротким, что казалось призраком ее настоящих эмоций, спрятанных глубоко под маской равнодушия. Я почувствовала, как между ними проскользнуло напряжение — невидимое, но ощутимое.

Примерно через полчаса появился Кирюша, и тогда я поняла, почему Лана так посмеялась надо мной. Вместо маленького мальчика, которого я себе вообразила, к нам зашел длинный худощавый парень, явно старше меня. Ну, какие уж тут салочки и прятки? Кирюша сел рядом с отцом, напротив меня, и я сразу принялась рассматривать его. Прозвище «Кирюша» подходило ему идеально. В его облике было что-то свинячье — круглое лицо, маленькие свинячьи глазки, и крупные, выступающие вперед зубы, как у хряка. Каждый раз, когда он улыбался, эти зубы становились центром внимания, словно от них невозможно было оторвать взгляд.

Он смотрел на Лазарева с каким-то слепым почитанием, на Лану — с явным пренебрежением, а на меня — с каким-то странным любопытством, как будто я была чем-то новым и любопытным для него, словно игрушка, которую он хотел изучить и понять.

Когда Кирюша попросил меня подать хлеб, я на секунду замешкалась. Лана, не дождавшись, протянула ему ломоть сама. Кирилл уставился на нее с таким выражением, будто вот-вот его стошнит. Отвращение на его лице было настолько явным, что даже Денис Гаврилович, заметив это, нахмурился. Забрав хлеб, он сунул его сыну со словами: