Онлайн книга «Багряный рассвет»
|
* * * Что праздник, что пост – для казаков все едино. Безвкусное варево, бесстрастные молитвы, жесткий топчан и храп товарищей под самым ухом. Петр и его люди славили Рождение Христа в безымянном острожце и не надеялись покинуть его в скором времени. Воевода велел блюсти место, вызнавать у местных новое про Кучумовых внучат, а ежели будет ведомо, когда пойдут они на русские слободы и остроги, немедля слать вестовых. Казакам сложно было избавиться от уныния и недовольства. Всем хотелось охоты, драки, погони, да хоть бы иного мало-мальски важного дела. А не этой зауныви… — Думаешь, жив обормот? Афоня неслышно подобрался к нему и теперь стоял рядом, по запаху ясно, курил горькое зелье и сплевывал, кашлял, будто чахоточный. Молодые словно с цепи сорвались с этой заразой, и он туда же! — Жив. С его-то вогульской кровью не выжить здесь! Будто сам не знаешь. — Знаю… Да все ж тревожно. Мой казачок – я за него в ответе. — Прибился, поди, к промышленникам. Глаз у Волешки зоркий, рука твердая. Только с умишком… – Афоня хмыкнул, но вновь не смог сдержать стервозный кашель. — Умишко-то и у других скудный. Скажи, для чего я разговор этот завел? Обещались ведь молчать. Мало ли что случилось тогда… — В хвори ты был, будто сам не знаешь. Я бы с вами был, так и глазом не моргнул, того х… – Афоня весело руганулся, – съел и не поморщился. Да всякого бы еще застращал. — В хвори, не в хвори… А должон был думать. — Ты лежал тут – краше в гроб кладут, ересь всякую нес. Ежели бы не Богдашка… Поди, тащили бы тебя в Тобольск. А там в домину деревянную… — А там бы женке моей спасение было. И свобода. — Гляжу я на тебя, Петр, ты мужик-то разумный, десятник. У людей своих в почете, даже у таких пакостных, как Рыло. А с бабами… С бабой тебе покоя нет. Люби ее, милуй, да так, чтобы и ноги не сдвигала. Подарки дари, детей делай. Чего еще надобно? Петр пошел по узкой тропе в ельник, оставив за спиной ворчание друга. Ежели бы он сам мог понять, отчего на сердце неспокойно, почему вся его жизнь течет тревожно, с порогами и стремнинами… — Дядь Петь, подь с нами вино пить! – разлетелся по ельнику молодой задорный голос. Как казакам отказать? И Петр пошел в землянку, решивши оставить думы свои на потом. Неожиданно Рождество они встретили не хуже иных. Афоня сварганил лепешек из зерна да икры, Свиное Рыло накоптил тетеревов. Вино оказалось терпким да забористым – таким, что все дурные мысли напрочь из головы вышибало. Скоро над окрестными лесами взвился неистовый мужицкий смех, потом понеслись песни и ругань: Афонька и Свиное Рыло поспорили, кто дольше простоит на одной ноге да с саблями в зубах. Потом, когда четыре кувшина вина были пусты, все кости обглоданы, все лепешки съедены и казаки укладывались по лежанкам, Петр вызвался вместо Пахомки сидеть у тына, высматривая ворогов. Глаза его не хотели спать, губы не вспоминали молитвы, руки не трогали вервицы. Он просто глядел в темную даль и видел в ней синие всполохи женкиных глаз. Слушал шорохи спящего леса, ловил отдаленные песни волков, скрип снега под чьими-то легкими лапами и чей-то звонкий голос. Сдавливало грудь, мучило – а что, и сам не ведал. * * * Что-то холодное и мокрое – снег, лед? – растирали по ее щекам, лбу. Таяло, капало за ворот рубахи, дальше растеклось ознобом по хребту и лопаткам. |