Книга Багряный рассвет, страница 32 – Элеонора Гильм

— Верю, мы с таких лет дружим. – Он потянулся рукой вниз. – Мне врать не будет!

Яким до самого вечера сказывал про тех кучумовцев, про своего друга Ахата. Его то слушали, то предлагали закрыть хлебало. Утомил больно.

Остаток дня защитники острожка нешуточно готовились к осаде: укрепляли колья, проверяли порох и пищали, что имели обыкновение отсыревать в самое неподходящее время. Петр всем раздал указания, в каждое дело вник, успел ободрить Волешку и одернуть ленивого Егорку.

— Пнем под зад Кучумовичей, – усмехаясь, говорил он. Так, чтобы казаки были уверены: бояться ворога нечего.

А сам прикидывал: ежели явится к тыну дюжина всадников да пустят огненные стрелы, придется казакам несладко. Останется только просить Николая Чудотворца, чтобы оделил храбростью и находчивостью.

Петр всю ночь сидел у ворот, велев остальным спать да набираться сил. Он то и дело вставал на чурбан, вглядывался в тьму – не покажется ли кто чужой. Вслушивался в тихий шепот леса и дремлющей подо льдом реки – не заговорит ли кто, не раздастся ли тихое ржание.

— Десятник, я пришел заместо тебя, – молвил Волешка.

Но Петр отправил молодого вогула досыпать.

— Завтра пойду к Ахату да скажу ему… – Якимка и средь ночи маялся всякой околесицей. Петр велел ему выкинуть всякое из головы и возвращаться в землянку.

— Друг, тебе надобна будет светлая голова, ежели чего…

Афоню, явившегося перед рассветом, Петр послушал. Зашел в землянку, лег да заснул тотчас.

* * *

Сусанна не могла нарадоваться на сынков.

Тимоха и Фомка потихоньку становились помощниками: носили корове и телке питье, собирали яйца, чистили крыльцо да доски, устилавшие двор. Сусанна их хвалила, целовала в разгоряченные лбы и позволяла вдоволь тешиться, носиться по улице под приглядом ребят постарше.

Те научили их новой забаве. Тимоха и Фомка чесали коровенок да складывали клоки шерсти в туес. Потом катали по насту, да так, чтобы получились тугие шары. Евся, отвесив пару подзатыльников, наливала им горячей водицы, помогала окунуть те шары, чтобы сорванцы не ошпарились. Оставалось высушить, вновь покатать по насту – и мячи готовы. Они выходили увесистыми, прыгучими. Детвора носилась с ними, позабывши про все. А Сусаннины сынки и подавно.

— Словно ополоумели, – ворчала для вида Домна. А сама, улыбаясь, глядела, как Богдан пинал мяч, учил младших затейливым ударам ногой, смеялся и валялся в снегу вместе с Фомушкой и Тимошкой.

— Уж девок щупает, а все с детворой резвится.

— Щупает?

— Так поди ж… Гляди, какой жеребый. Скоро обженить надобно. Пусть при бабе будет, спокойней.

Полюшка и Катерина в забавы мальчишек не лезли, возились тихонько. Строили острог с башнями да тыном из снега, садили туда тряпичниц и деревянных коней, о чем-то хихикали – так похожи были на своих матерей, что щипало в глазах. Рядом крутился щенок, ластился к Полюшке – девчушка увидала его возле ворот и упросила взять в дом.

— А ежели Богдашка не захочет?

— Чего не захочет? Да кто его спрашивать будет, – отрезала Домна.

Сусанне стало грустно: вот и Богдан из мальчонки превращается в мужчину, а она становится все старше и старше. Не успеет оглянуться – проснется дряхлой, бессильной старухой. И нельзя остановить время.

Она привалилась к завалинке, ноги держали плохо. На глаза навернулись слезы, рука погладила живот – он выпирал из любой одежи и заходил всюду впереди Сусанны.