Книга Багряный рассвет, страница 42 – Элеонора Гильм

Сердце должно щемить от счастья…

Где улыбка на устах?

Она вдыхала детский, особенный запах своего третьего дитя. И становилась все суровей.

Что с ней стряслось, с Сусанной, Аксиньиной дочкой, внучкой славной Анны и всех тех, кто лелеял своих детей, здоровых и слабых, доношенных и явившихся задолго до положенного срока?

— Забери, укутай получше. Вон полотно. Я нарочно приготовила. Ему холодно.

— Отчего же холодно?

— И еще… Спасибо, Домна.

— Ты чего? Странная какая.

— Спой ему колыбельную, спой. Пусть хоть раз услышит.

Домна, видно, решившая, что подруга немного свихнулась от тревоги за Полюшку и скорых, да не самых легких родов, послушно запела:

Люли-люли-люленьки,

Прилетели гуленьки.

Стали гули ворковать

И сынка мово качать.

Люли-люли-люлюшки,

Прилетели петушки,

Стали петушки кричать

И мово сынка клевать…

Буйная Домна растеряла свой громкий голос. Сейчас он был тихим, словно шорох перьев в перине, и сливался с мерной капелью.

«Верную колыбельную выбрала», – решила Сусанна.

И, прежде чем упасть в сонное забытье, подумала, что земля почти оттаяла.

* * *

Край сибирский богато одарен Богом. Бурные реки, полные всякой рыбы, земли, богатые серебром да каменьями – только отыщи. Дремучие леса: сосны, лиственницы да кедры в три обхвата. Зверя в таком изобилии, что за зиму добрые охотники добывают соболя да куницу связками. Тучная пашня заждалась умелых крестьянских рук.

Сибири-матушке и стольному ее граду Тобольску, как и всякой достаточной землице, особливо нужен рачительный хозяин – не казнокрад, не трус, не глупец. Чтобы не расхищал, а преумножал. Не терял, а обретал во славу России.

Андрей Андреевич, сын славного рода князей Хованских, радел о сибирской землице. Хоть был вспыльчив и крут нравом, тоболяки уважали его. Соблюдая указы Михаила Федоровича, щедро оделял новоприбывших пашенных, защищал людишек своих от татьбы и набегов. Его умыслами разведывали соль и руду, делали чертежи городов, острогов и близлежащих рек и урочищ.

Всем хорош воевода. Об одном казаки ворчали: велел изымать горькое аглицкое зелье у иноземных купцов да ворачивать, лишь когда уезжают из России. Ворчали, а знали: прав он, от того зелья скудость в голове, разорение и лихость.

Весной 1628 года князь Хованский со своим двором уехал из Тобольска, провожаемый благодарными жителями. А во дворе воеводском сидел уже новый человек – Алексей Никитич, отпрыск не менее славного рода Трубецких. Шептались люди: «Молод. Горяч. Справится ли с Тобольском да всей Сибирью?»

Ответа никто не знал.

* * *

Ульмас, Кучумов внук, принят был новым воеводой, кормлен да обласкан. Только рычал пленник, будто не ягненком был, а волчонком, слова путного не сказал. Оттого посажен был в темную клеть, на хлеб и воду. Что было дальше, неведомо – Петровы люди вернулись в острожец.

Старый воевода писал, а новый подтвердил своею печатью, что Петру Страхолюду по вешней водице надобно идти вверх по Иртышу до становища Кучумовичей, говорить с Азимом и, поминая про аманата именем Ульмас да царские пушки, добиться, чтобы степняки не топтали этим летом русскую землю.

«Отчего я? – хотелось молвить Петру. – Десятник, умом скуден, разговоры с Кучумовичами вести не приучен. Кого поболе чином отправь». Но о таком лучше молчать.