Книга Багряный рассвет, страница 55 – Элеонора Гильм

* * *

Зачем пустила в дом? И сама не ведала.

Словно бес шепнул на ухо: «Повидается с сынком. Как выгнать?»

И верно, Тимошка кинулся к нему, обхватил ногу, обутую в красный щегольской сапог, засмеялся так, словно получил лучший подарок. Ужели помнит отца? Ведь маленьким тогда был, неразумным…

Сусанна и не поняла, когда мужнин братец явился на подворье. Возилась в избе и во дворе, бегала со стопкой утирок да бельишка – одно снимала с веревки, другое вешала. И посреди мокрого да хлесткого внезапно явился Ромаха. Скорчил потешную рожу (как сынок-то на него похож), протянул руку, хотел коснуться ее рукава, да в двух вершках остановился. Отдернул, будто обжегся.

Помнит, все помнит. Такое вовек не забыть.

Евся явилась помогать: буркнула что-то гостю, в сердцах сдирала порты и рубашки. Опять девка была сама не своя – отчего, неведомо. Только Сусанне было сейчас не до причуд остячки.

Спину, шею, прикрытый убрусом затылок жег Ромахин взгляд. Как отвести от себя беду, как доказать мужу, что не виновата? Есть в ней что-то материно, колдовское, манкое, вызывает оно мужскую жажду.

И что ж?

Бог такой сотворил. Она-то, Сусанна, здесь при чем?

Ромаха потрепал сына по лохматой головушке, подарил глиняного бесхвостого коня, обошел двор, что-то рассказывал детворе – до Сусанны доносился гогот мальчишек и нежное хихиканье дочурки. Вот мужик – умеет речь повести со всяким.

— Покормишь? – спросил покорно, будто ожидал, что его прогонит, припомнив прошлые грехи.

Сусанна того не умела.

Посадила незваного гостя возле двери, а то много чести^[68]. Поставила на скатерть все яства без разбора: зеленую похлебку с крапивой и сарацинским зерном, пышный каравай, булки с редкими крапинами изюма, дюжину яиц да соленые рыжики, что сберегла с осени.

Ромаха ел, чавкал, пытался запихнуть в рот больше, чем следовало, – и внезапно в черных, коротко остриженных кудрях его, в глазах цвета влажной земли увидала она что-то знакомое. На кого походил? Того так и не уразумела.

Он стал куда старше. Серебряная серьга по-прежнему висела в его левом ухе, но от чуба и юношеского блеска в глазах не осталось и следа.

— Пойду я на вечерку! – Евся мелькнула в длинной рубахе, расшитой на вогульский и русский лад.

— Иди, – не думая, ответила Сусанна.

Детвора гомонила во дворе – к своим добавились соседские, они носились от ворот к сараю, пугали кур, пищали и свистели. Другая мать давно бы прогнала на улицу, а она терпела: под приглядом спокойней.

Ромаха отломил кусок каравая и почистил миску – все до единой крошки. Он осоловел от еды, моргал, пытаясь побороть сон. И все ж поднимал взгляд на Сусанну, будто хотел что-то спросить, а не решался. Она, вопреки бабьей стыдливой привычке, глаз своих не отводила. Перестала бояться, в возмущении обрела силу. И знала: в глубине ее синих глазах горит гнев.

Гость перекрестился на образа, вытер усы и темную бороду, замялся, будто не зная, вставать иль еще посидеть на мягкой лавке.

— Спасибо, невестушка, за угощение.

Он решил было встать, но Сусанна резким движением, неведомым для нее самой, толкнула его в плечо: мол, сиди да не мельтеши. Она обошла стол, встала возле икон, будто давали ей защиту. А может, так оно и было: Богородица глядела мягко, прощая, Спаситель страдал за грехи, а Георгий Победоносец укорял грешника.