Книга Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского, страница 21 – Оксана Лаврентьева

Туршинский стоял, не сводя с меня задумчивого взгляда. Его лицо было серьезным, но в глубине темных глаз светилось что-то новое…

— Кто вы на самом деле, мадемуазель Вяземская? — произнес он тихо, и в его голосе я не услышала ни насмешки, ни подозрения. Зато было восхищение, которое он тщетно пытался скрыть за маской холодности.

Композиция «Стеклянный букет». 1830-е гг. Васильев Разумей,

стекло бесцветное, стекло цветное, металл, дерево; выдувание в форму, техника гутная, золочение межстенное, работа токарная.

Место создания — Владимирская губ., Меленковский уезд, пос. Гусь-Хрустальный.

Букет хрустальный, автор — Михаил Любимов.

Примечание: у Разумея Васильева действительно было два сына, которые тоже стали мастерами Гусевской хрустальной фабрики как и их отец. А что касается букета... это фантазия автора.

Домой я возвращалась под большим впечатлением. А в голове все еще звучал тихий голос Туршинского: «Кто вы на самом деле, мадемуазель Вяземская?» Наверное, поэтому сердце отдавалось в ушах так, что я не слышала даже стука колес проезжающих мимо карет.

Какая же замечательная у них образцовая комната! А какие там диковинные вещи! И сам завод, что виднелся за высоким забором… Но попросить его провести меня туда я, разумеется, не осмелилась, о чем сейчас сильно жалела.

Но все эти восторженные мысли разом вылетели из головы, едва я переступила порог лазарета. Ведь первым делом я, разумеется, направилась к Феденьке. И мне хватило одного только взгляда на него, чтобы понять — дело плохо.

Мальчик снова лежал в жару, дыхание его было прерывистым и свистящим. А когда я осторожно заглянула ему в рот, то у меня аж потемнело в глазах от ужаса — его воспаленные гланды сильно распухли. Да так, что почти сомкнулись, оставляя в детском горлышке лишь крошечный просвет. Беда, да и только! Понятно теперь, почему ему так трудно дышать!

Но я и не думала опускать руки. Весь день я не отходила от мальчика, помогая ему делать полоскания, ставила ему компрессы, давала те новые микстуры, что появились у нас благодаря милости графа Туршинского. И так целую неделю.

Я выбивалась из сил, надеясь увидеть улучшение, и поначалу мне казалось, что воспаление отступает. Потому что жар спадал, и Феденьке становилось заметно легче. Но проходило немного времени, и болезнь возвращалась с новой силой, будто этого несчастного сироту преследовал какой-то злой рок.

Мальчик слабел с каждым таким приступом, и я уже не могла этого выносить. Ведь в его усталых глазах читался уже не детский испуг, а тихая покорность. Феденька даже уже не плакал, мальчонка лишь неподвижно лежал и глядел в потолок отрешенным взглядом... Это было для меня страшнее любого плача.

Увы, но лекарства не смогли избавить ребенка от самой причины этого недуга. И тогда у меня появилась мысль, от которой самой стало страшно. Но видя, как чахнет Феденька, я поняла — медлить нельзя.

Для этого мне пришлось обратиться за советом к нашему больничному доктору, Швейцеру, что наведывался в приют для осмотра воспитанников дважды в неделю. Человек он был отзывчивый и прилагал все возможные, а подчас и невозможные усилия для спасения Феденькиной жизни. Но, увы, его возможности были далеко не безграничны…

Дождавшись очередного его визита, я, набравшись духу, осторожно завела речь об операции.