Книга Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского, страница 35 – Оксана Лаврентьева

Но моя спина все же осталась гордо выпрямленной. Отчего впервые за все время, проведенное в этом теле, я почувствовала себя не жертвой обстоятельств, а женщиной, способной постоять за свою честь…

На следующее утро я не находила себе места. Операцию должен был проводить сам Николай Васильевич Склифосовский, и от этого мне становилось чуть спокойнее.

Когда мальчика повезли в операционную, я не смогла усидеть на месте и начала бездумно метаться по коридору.

Вдруг в конце коридора послышались четкие, быстрые шаги. Я подняла голову, и сердце мое замерло.

Туршинский.

Его лицо было бледным, отчего казалось высеченным из мрамора, а в глазах стояло то же напряженное беспокойство, что и у меня.

— Ну как? — отрывисто спросил он, подходя. — Начали?

— Только что увезли, ваше сиятельство, — прошептала я почти неслышно.

К счастью, он не стал утешать меня пустыми словами. Граф просто стоял рядом, молчаливый и напряженный, разделяя со мной эти мучительные минуты.

Несмотря на страх и тягостное волнение, в душе у меня расплывалось безграничная благодарность.

Он приехал. Он выкроил время в своем светском расписании ради сироты!

Я украдкой взглянула на Туршинского.

Он смотрел на дверь операционной таким обеспокоенным взглядом, что мои прежние догадки казались мне чудовищно неправдоподобными. Не мог такой человек как Туршинский отказаться от собственного ребенка! Не мог! И что мне теперь делать? Не могу же я вот так запросто взять и спросить его об этом!

Внезапно дверь операционной открылась, и в коридор вышел сам Склифосовский.

Его лицо, к моей неописуемой радости, было усталым, но спокойным.

— Ну, слава Богу, — произнес он густым басом, обращаясь к графу. — Все прошло благополучно. Мальчик крепкий, выкарабкается.

— Благодарю вас, доктор, — голос Туршинского прозвучал хрипло. — Я вам бесконечно обязан.

У меня подкосились ноги от облегчения, отчего я непроизвольно схватилась за спинку стула. И уже в следующее мгновение почувствовала, как широкая ладонь графа легла поверх моей.

Может быть, он приехал сюда не только ради Феди? Может, отчасти и ради меня?

Глядя на его смягчившееся лицо и чувствуя тепло его руки, я позволила себе самую опасную надежду…

Но, увы, в последующие дни граф словно бы забыл о моем существовании. При этом каждый день он посылал к нам своего помощника, который справлялся о здоровье Феди и привозил нам все необходимое. И когда я почти уже выбросила из головы непозволительные мечты о графе, он вошел в мою комнату с букетом белоснежных лилий!

— Настасья Павловна, — произнес он, и в его голосе не было прежней холодности. — Я слышал, Федор идет на поправку. Это ваша заслуга. Позвольте мне выразить вам свое восхищение вашей стойкостью.

С этого дня его ухаживания продолжались с такой обходительной настойчивостью, что у меня кружилась голова. При этом граф не делал ничего, что могло бы скомпрометировать меня напрямую, но каждый его шаг был наполнен смыслом.

Он даже стал привозить мне книги — стихи Тютчева и Фета, которые мы потом обсуждали вполголоса, пока Федя спал. Он заказывал мой любимый сорт чая, будто случайно узнав о нем от Акулины. А как-то раз, увидев, что я зябну у окна, он молча снял с вешалки своё собственное пальто и накинул мне его на плечи.