Книга Бывшие. За пеленой обмана, страница 16 – Ольга Гольдфайн

Мне страшно оттого, что я не понимаю его больше.

Каждый жест — угроза. Каждое слово — нож. Каждый взгляд — удар прямо в моё сердце.

Я стараюсь что-то сказать, но горло сжимает, будто петлю накинули. Губы дрожат, язык словно распух, слова не идут.

В голове один сплошной хаос.

Что, если он выкинет меня из компании?

Что, если он начнёт следить?

Что, если дойдёт до Нади?

Я должна быть сильной, ради дочери. Должна защитить её. Но рядом с ним я снова чувствую себя той молоденькой, наивной, слабой Никой, которую Назар держал в ладонях, и которой казалось, что весь мир крутится только вокруг него.

Я боюсь, что он заберёт у меня малышку.

Боюсь, что ему придёт в голову, что имеет на это право.

И я ничего не смогу сделать.

Секунды тянутся, как вечность. Я ловлю его взгляд — и замираю. В этих глазах слишком много боли, злости, ревности.

И ни капли того, что когда-то держало нас вместе...

Мне хочется закричать, накинуться на него с кулаками, а потом сбежать прочь, прижимая к груди Надю. Скрыться за тысячей дверей, только бы не видеть его больше.

Но я не могу. Я связана с ним невидимой цепью.

И этот зверь держит ключ.

Я не дышу, пока Назар не разворачивается и не уходит.

Дверь хлопает так, что стекло в раме звенит, и только тогда я отпускаю себя и делаю выдох. Тело обмякло, руки трясутся, ноги подгибаются.

Я его не узнаю. Это не мой Назар.

Мой Прокудин никогда не смотрел на меня с такой ненавистью. Никогда не бил так по живому. Никогда не был зверем.

Что случилось с ним за эти годы? Кто вылепил из него чудовище?

Я разворачиваюсь — и сердце разрывается второй раз за день.

Лёня.

Он стоит, едва держась на ногах, глаза мутные, в них туман. Кровь по лицу, по подбородку, костяшки рук разбиты в мясо.

Я срываюсь с места, голос срывается в панике:

— Лёня, я вызову скорую! Тебе нужна помощь!

Руки трясутся, но я уже достаю из кармана телефон, набираю 112.

И вдруг — резкий рывок. Его ладонь, вся в крови, грубо, почти отчаянно выхватывает у меня трубку и кладёт её на стол.

— Не позорь меня, — хрипло выдыхает, глядя прямо в глаза. — Не надо. Мне и так на всю жизнь хватит воспоминаний, как я валялся на полу, а противник молотил меня кулаками. Не добавляй стыда, Ника.

Я застываю, не в силах пошевелиться.

Он кряхтит, сжимает зубы, делает шаг к двери. Я бросаюсь к нему, подставляю плечо, но он отталкивает — держится за край стола, мотает головой, словно выгоняя из неё туман.

— У тебя… есть салфетки? — голос глухой, низкий, будто из глубины. — Не хочу людей в коридоре пугать, пока до туалета тащусь.

— Да-да, сейчас, — я почти бегу к сумке, вырываю пачку влажных салфеток, возвращаюсь.

Он садится на край стола, тяжело дышит.

Я осторожно протираю его лицо, стираю кровь с губ, с подбородка, с виска.

Один глаз уже заплыл, на скуле проступает багровый синяк, пальцы на руке едва разгибаются.

Виду, что каждое моё прикосновение отзывается в нём болью, но он не жалуется. Только втягивает воздух сквозь зубы и молчит.

— Спасибо, — роняет, наконец, поднимается и идёт к двери.

Я бросаю салфетки, бегу за ним:

— Лёнь, давай я отвезу тебя в травмпункт. Вдруг сотрясение?

Он резко оборачивается.

И я застываю.

Его взгляд обжигает не хуже, чем Назара. В этих глазах светится решимость.

Твёрдая, жёсткая, неотвратимая.