Книга Бывшие. За пеленой обмана, страница 83 – Ольга Гольдфайн

Веки налились свинцом. Попробуй приподнять — и весь мир проваливается обратно во тьму.

Я борюсь. Медленно, упрямо, цепляясь за жизнь, будто поднимаюсь по лестнице, у которой нет перил.

Наконец, удаётся приоткрыть глаза.

Боль.

Она повсюду.

В голове звенит, будто внутри включили сигнал тревоги. Рёбра горят, дыхание хрипит, губы пересохли до трещин.

И вдруг знакомая макушка, волосы, родной запах.

Вероника.

Она сидит на стуле, голову уронила мне на руку.

Тёплая, живая.

И… плачет.

Слёзы орошают мою кожу, стекают по запястью, напитывают обезвоженный организм живительной влагой. Словно пробуждают полумёртвое тело к жизни.

Я хочу сказать ей, что слышу. Что я здесь. Что жив. Но язык не слушается. Во рту сухо, как в пустыне.

Смотрю на неё, и глаза сами выдают всё, что не способен сказать.

«Прости. За всё. За то, что не уберёг. За то, что не пришёл тогда. За то, что вообще, был тем ещё придурком...»

Она вдруг поднимает голову, словно почувствовала, что я пришёл в себя.

Наши взгляды встречаются. И в тот миг весь мир возвращается.

— Назар! — её голос дрожит от волнения, но в нём такая сила, что меня будто прошибает током. — Господи, ты жив... ты слышишь меня?

Я моргаю. Это всё, на что хватает сил.

Она улыбается сквозь слёзы и берёт мою ладонь между своих.

— Не говори. Не надо. Всё хорошо. Главное — ты очнулся.

Пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются. Они так пересохли, что трещины не лают растянуть ткань.

Выходит жалко, но она понимает. Всё понимает. Без слов.

Вижу, как в её глазах пляшут боль и облегчение. И что-то ещё — нежность, от которой мне страшно. И стыдно.

Потому что я не заслужил.

Дверь распахивается. В комнату входят врач и медсестра. Белый свет режет глаза.

— Он пришёл в себя! — Вероника говорит это с такой радостью, что даже врач улыбается краем губ.

— Ну вот и славно, — бормочет, проверяя показатели. — Прокудин, слышите меня? Если слышите — моргните.

Я моргаю.

— Хорошо. Сейчас не напрягайтесь. Восстановление будет постепенным.

Медсестра возится с капельницей, пакет с лекарством тихо булькает.

Мне хочется, чтобы они ушли. Чтобы она осталась. Только она.

Но врач поворачивается к Нике:

— Вероника Андреевна, вам придётся уйти. Ему сейчас нужен покой.

— Но я...

— У вас пять минут, — настойчиво обрывает врач.

Она сжимает мою ладонь, прикасается губами к пальцам.

— Я буду рядом. Слышишь?

И выходит.

Я закрываю глаза. В груди ноет так сильно, что не могу дышать. Из уголка глаза скатывается слеза. Скупая, одинокая, но в ней растворено моё раскаяние и желание начать жизнь с чистого листа.

* * *

Палата физреабилитации пахнет потом, антисептиком и мазью для суставов. Я стою у стены, с костылями под мышками.

Каждый шаг как марш-бросок на войне. Ноги словно чужие. Учиться ходить заново — унизительно.

Но я жив, и это уже чудо.

Смотрю в зеркало напротив: щёки впали, под глазами синяки, на подбородке щетина. Волосы отросли, но рука дрожит, даже когда пытаюсь поднять бритву.

Ройзман организовал мне высококлассный реабилитационный центр. Сказал, что будет ждать меня на работе столько времени, сколько потребуется.

Но современные технологии и оборудование не отменяют собственных усилий и боли, которая сопровождается меня каждый день.

— Давай, Назар, — тихо говорит Вероника, стоящая у двери.