Книга Травница и витязь, страница 156 – Виктория Богачева

— Мы не выдержим воевать с Новым градом, — сказал Стемид, обращаясь не столько к Вячко, сколько к самому себе. — Ярослав Мстиславич посадил меня здесь, чтобы я сдерживал бояр и обеспечивал мир. Я служу, как умею...

Вечеслав вдруг устыдился своего гнева. Не ему, ой, не ему было судить наместника. Тем паче — чего-то требовать.

— Ты со сватами поторопись.

Слова Стемида огорошили его словно ушат ледяной воды.

— Чего?..

— Того-того, — выразительно хмыкнул наместник и постучал себя пальцем по лбу. — Как прознают, что им и терем отстроят, и имя честное вернут, и то, что растащили четыре зимы назад... У крыльца толпа выстроится не хуже, чем в первый день торга.

Вместо улыбки Вечеслав насупился. К такой зашлёшь сватов...

Словно почуяв, что говорят о ней, в дверях горницы показалась деловитая, занятая чем-то Мстислава. Она мельком улыбнулась сидевшему на лавке десятнику, а тому помстилось, что в серой горнице засияло летнее тёплое солнце.

— Наместник Стемид, там гонец прискакал. Тебя по всему подворью разыскивают.

— Какой гонец?! — он взвился на ноги и вылетел из горницы прочь.

Мстислава же, прислонившись плечом к срубу, с редким для неё лукавством посмотрела на Вечеслава.

Он улыбнулся.

Гонца — не того, к которому он поспешил из горницы Вечеслава, а другого, что прибыл спустя две седмицы — Стемид слушал, с трудом подавляя внутреннюю дрожь. Всё же он был наместником, следовало держать лицо.

Кметь привёз ему с Ладоги приветы. От воительницы Чеславы, десятника Горазда и княжича Крутояра. Передал, что терем они отстояли, с норманнами схватились, и кому-то удалось сбежать, а кто-то навечно останется на чужой земле... Велемиру вот не удалось, его изловили. Те, с кем он спутался, бросили его на берегу, не пожелали рисковать жизнями. Последний драккар уплыл без него.

По груди Стемида разлилась горькая радость. О поимке этого гадёныша он мечтал особенно крепко.

Одно огорчало: от князя Ярослава вестей по-прежнему не было.

Отогнав эту мысль подальше, Стемид стиснул гонца медвежьей хваткой, хорошенько примяв тому рубаху и плащ, и широким шагом покинул горницу, на ходу указывая слугам, чтобы созвали в гридницу оставшуюся в Новом граде дружину. Добрые вести следовало рассказать всем, да побыстрее.

В последние седмицы его терем тонул в унынии, Стемид чуял это загривком. Чуял, но ничего поделать не мог, лишь сжимал в бессильной ярости кулаки. Его кмети хотели возмездия, хотели, чтобы пролилась кровь. Никто не забыл ни людскую толпу подле ворот, ни Божий суд, ни наглые боярские морды, ни заговор, который, как ни крути, созрел здесь, в сердце Нового града.

И грамотка, которую отыскали у Станимира, это подтверждала.

Сотник поплатился за собственную необузданную жадность. Мнил себя безнаказанным, хотел всё больше и больше, хотя впору было уже давиться и богатствами, и властью. Но ему казалось этого мало.

Станимир был как болотная топь. Та тоже никогда не останавливалась и утягивала зазевавшихся путников с головой. Вот и он не остановился, даже когда стали ломиться сундуки.

Его серебро Стемид забрал. Не для себя, вестимо. Для терема, для дружины, для Ладоги. Любо-дорого было глядеть на лицо Звекши Твердиславича. Того перекосило так, что наместник всерьёз заволновался, как бы у боярина ноги не отнялись. Но он смолчал. Заскрежетал зубами, но смолчал. И отвернулся, не в силах смотреть, как из терема Станимира выносили сундук за сундуком.