Книга Травница и витязь, страница 24 – Виктория Богачева

Дерево хрустнуло, разошлось, как трескается лед весной. Щепки сыпанули в стороны. Снова — полено, снова удар. Руки работали сами, без дурных мыслей. Только дыхание вырывалось с резким свистом и разлеталось от губ облачками пара.

Сперва работа шла тяжело, как бывает после ночи без сна, но скоро пот проступил на спине, и рубаха прилипла к телу. Вячко провел рукавом по лицу, стащил ее через голову, бросил рядом и снова взялся за топор.

Полено за поленом, щепа за щепой — под ногами выросла целая груда. Дыхание участилось, стало рваным, шумным. Пар поднимался от тела, грудь вздымалась, руки налились тяжестью, но Вячко не останавливался. Топор звенел, дерево трещало, и зародившаяся в душе тревога медленно отступала прочь.

Когда он, наконец, выпрямился, вытер ладонью лоб и окинул взглядом кучу наколотого, то даже удивился: вышло много. Целая гора сухостою — и береза, и ольха, и пара старых сосновых чурок.

Умиле хватит, пожалуй, на пару седмиц. А если сберечь — и на дольше.

«Хоть так отплачу за доброту», — подумал он, медленно опускаясь на чурбан и слушая, как утихает в груди гул, отзывавшийся в каждом ударе.

Но долго посидеть в тишине ему не удалось. От тропинки раздались голоса, и в мужском он узнал того самого Славуту, который приходил в избу накануне.

— ... говори да не заговаривайся! — парнишка был зол, каждое его слово сочилось раздражением. — Что, мыслишь, вступится за тебя дядька Третьяк? Напрасно ерепенишься, Милка!

— Ступай, Славута, и не ходи за мной больше.

А вот травницу Вячко и не признал сперва. Прозвучало в ее голосе что-то... властное, строгое. Перед глазами пронеслись горницы ладожского терема, и княгиня Звенислава Вышатовна, приказывающая холопам да прислужницам.

Вячко потряс головой и коснулся шишки на макушке. Может, тот камень все же пробил ему голову? Иначе как объяснить глупости, что ему мерещились?

Парнишка не желал отступать и еще препирался с травницей, когда она просто захлопнула перед его носом дверь. Вячко услышал, как тот сунулся к крыльцу, и напрягся, перехватил поудобнее топор. Затем по лесной опушке разнеслась его громкая ругань. Кметь скривился. Ну, не баба же, чтобы языком так молоть.

Славута потоптался еще немного и, наконец, ушел. Вячко выждал для надежности время, подхватил дрова и топор и вернулся в избу.

Травница встретила его сердитым, разъяренным взглядом. Но, увидев, что из сеней ступил не Славута, смягчилась.

— Он обижает тебя? — Вячко и сам не понял, отчего вырвались эти слова.

Умила повела плечом, косища метнулась по воздуху, будто плеть. Она резко развернулась, обошла Вячко стороной и, не глядя на него, сказала.

— Пусть попробует. Не в первый раз спесь сбивать.

Кметь вскинул брови и покачал головой. Высыпал подле печи охапку дров и прислонил к стене топор.

Умила стояла у печи, не поворачиваясь, и Вячко заметил, как вновь дрогнули ее плечи.

— Садись к столу, — сказала она тихо.

Голос прозвучал непривычно мягко.

От шума, наконец, проснулся Лют. Зевнул и слез, заспанный, с полатей.

— Вольготно же тебе почивать, пока сестрица всю работу за тебя делает, — он не хотел говорить; слова вновь будто сами сорвались с языка.

Мальчишка покраснел под его насмешливым взглядом. Краем глаза Вячко увидел, как травница встрепенулась, подалась вперед, словно желая заговорить, но смолчала, прикусив губу.