Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 24 – Ри Даль

— Фёдор Климентович, полагаю, крайне поспособствовал в решении заупокойного служения? — тотчас осведомилась она, как только я вернулась домой и сообщила, что все договорённости со священником улажены.

— Разумеется. Крайне поспособствовал, — без зазрения совести соврала я.

— Прекрасно. Всё-таки замечательный он молодой человек, — вздохнула она, растроганная уже вовсе не смертью супруга.

Не знаю, что сейчас меня раздражало больше — её весьма быстрая адаптация после смерти мужа или непрестанные воздыхания о Толбузене-младшем. Но я решила, что это такая форма психологической защиты — матушка «переключилась» на другую задачу, дабы не утонуть в личном горе.

— Конечно, маменька, — процедила я сквозь зубы и уже собиралась подняться в свою комнату, как Евдокия Ивановна остановила меня вопросом:

— А не предложил ли о тебе прогулки? Или визита в гости?

— Мама, — произнесла я, остолбенев, — какие прогулки? Завтра похороны отца.

— Да-да, ты права, Пелагеюшка, права, — спохватилась мама. — Фёдор Климентович чтит приличия. Должно быть, он позовёт тебя на девятый день. Надо будет шепнуть ему, что время скорби отмерено…

Я чуть не закатила глаза от гнева. Евдокия Ивановна, разумеется, могла не знать о тех слухах, что повсеместно сопровождали Фёдора Толбузина. А если и слышала, вполне могла пропустить их мимо ушей, сочтя чепухой. Но меня страшно бесило, что она не замечала иных признаков полной несостоятельности Фёдора как жениха. Да от него же за версту разило непристойным образом жизни! Как бы он ни рядился, а внимательный взгляд и нюх не обманешь!

Однако всё это оставалось безразлично Евдокии Ивановне. Она уже нарисовала себе «идеальный образ жениха», которые не в силах были пошатнуть никакие доводы. Видимо, так и работаю в сознании людей когнитивные искажения. Но о том не стоило рассуждать в присутствии маман, и в виду бесполезности данных разговоров, и в виду того, что она, не дай бог, решила бы, что я тронулась умом.

— Я пойду к себе, маменька, — решила я.

— А как же ужин? — встрепенулась Евдокия Ивановна.

— Прошу, поужинайте без меня. Мне… опять нездоровится.

— Ах, дитя моё! Неужто так тяжко подействовало на тебя потрясение?! Ежели хочешь, побуду с тобой — почитаю и подержу за руку…

— Нет-нет, маменька, не стоит. Я просто пораньше лягу спать. Завтра нужно будет встать пораньше.

— И то верно, — наконец согласилась она. — Отдыхай, мой ангел. Завтра и впрямь трудный день дня нас всех…

Она понурилась, и серая тень печали прошлась по её лицу. Я поняла, что мама в самом деле тяжело переживает. Это я, а вовсе не она, сейчас должна сидеть рядом и держать её за руку, утешать и вести разговоры.

Однако я скорбела по-своему. Мне нужно было как можно скорее отыскать другие улики, пока это ещё возможно. Если хоть что-то сохранилось на месте трагедии, я обязана туда снова пойти и спокойно, методично обследовать место происшествия. А для этого мне необходимо пробраться туда скрытно, никого ни о чём не оповещая. Иначе меня снова остановят, снова примутся мешать. И так уже почти двое суток упущено. И чем больше проходило времени, тем меньше была вероятность что-нибудь застать. Сейчас я могла лишь надеяться на своё упрямство и острый ум, который не раз отмечал мой покойный отец. Настало время применить его в непростом, но крайне важном деле.