Книга Голос извне, страница 227 – Саяна Кошкина

— Ты не всегда будешь спать только со мной, космическая, — тихо проговаривал Гросс. В такие моменты реальность накрывала меня холодной волной. Я вспоминала, кто я и где нахожусь. Думала о договоре, об обязанности, о пустых комнатах, которые ждали своих хозяев.

И я думала о Саре.

Боль не ушла. Она стала тихой, привычной спутницей, как шрам, который не болит, но напоминает о себе при случайном взгляде. Иногда, особенно по утрам, когда Ильхом ещё спал, а в доме стояла тишина, боль накатывала. Тогда я уходила в душ, включала воду погромче и тихо плакала, смывая слёзы вместе с водой. Потом вытиралась, делала глубокий вдох и шла готовить завтрак.

Жизнь продолжалась. Надо было отгонять мысли о беловолосом изгое, о его холодных серых глазах и прощальных словах. Надо было строить дом. Настоящий.

Себе я отвела кабинет. Обставила его по своему разумению: большой деревянный (ну, похожий на дерево) стол, удобное кресло, полки. Ильхом, заглянув, пребывал в лёгком шоке, но держался молодцом. Кульминацией стал заказ двух десятков глиняных горшков с дренажными отверстиями и поддонами. Тоже на заказ, ибо таких в Империи не было.

— Космос, Юля! — стонал Гросс, растирая лицо. — А это еще зачем⁈

— Я буду сажать цветы, — помялась для виду. — Хотя… знаешь, на Земле я была в постоянных разъездах, но у меня был Геннадий — мой кактус, который каким-то образом выживал. А здесь, на Харте, я буду дома постоянно. И возможности ухаживать за цветами у меня будут.

— Цветы… у нас они во флорариумах и за ними не нужно… ухаживать, — пояснил Гросс.

— А разве без стекла нет горшков? Деревце там? Цветочек? Декоративные лимоны? — выпрашивала я Ильхома. В общем, он сказал, что разузнает у местных земледельцев, то конкретно можно так выращивать и позже мы обязательно посадим мои цветы.

Тогда Ильхом посмотрел на меня, потом на горшки. Его феерии на висках мигнули быстрее, выдавая интенсивную внутреннюю обработку несовместимых данных. Больше ничего не сказав, Иль развернулся и вышел из дома, словно ему срочно понадобилось проверить целостность периметра. Видимо, его кхарская логика в этот момент дала окончательный сбой.

За это время я успела слетать в местный женский центр. Выбралась рано утром нарочно. И, о чудо, почти никого не встретила! Как позже пояснил Ильхом, кхарки — пташки совсем не ранние. Их день начинается ближе к полудню. А я успела всё: маникюр, педикюр (технологии, однако!), расслабляющий массаж, стрижку. А ещё на какую-то «процедуру освещения», после которой моя кожа сияла, будто меня изнутри покрыли слоем хайлайтера. Необычно, но… на любителя. Ильхом, увидев, оценил, но осторожно заметил: «Ты и так светишься, космическая».

Кстати, Ильхом начал привыкать. По-настоящему. Все наши прошлые отношения строились на вечном бегстве, неопределённости, драме и внешних угрозах. Сейчас же мы нашли, наконец, почву под ногами и стали… собой. Нормальными в хорошем смысле этого слова.

Днём Ильхом был моей скалой, моей опорой и, как ни странно, самым терпеливым мужем. Он наблюдал, как я ломаю стерильные каноны, и не просто позволял — он интересовался. Гросс трогал ткани, нюхал «странные» диффузоры под заказ, вникал в логику расположения вещей. Его поддержка была ненавязчивой, но абсолютной: крепкая рука, подхватывающая тяжёлый горшок, молчаливый кивок, его спокойное присутствие, которое само по себе делало пространство безопасным.