Книга Голос извне, страница 372 – Саяна Кошкина

Свет из коридора выхватил её.

Юля.

Моя космическая.

Бледная. Кожа отдает в синеву. Губы в кровоподтёках и укусах, запёкшаяся алая дорожка струилась из уголка рта. Волосы, её огненные волосы, были тёмными, слипшимися, спутанными. На Юле болталась огромная, чужая, грязная куртка. Но это были мелочи. Детали.

Глаза.

Вот что остановило моё сердце. Глаза, в которых всегда горел озорной, яростный, живой огонь, теперь были пусты. В них не было узнавания.

Юля с трудом вскинула руку. В пальцах — бластер. Кривая и одичалая улыбка исказила её окровавленное лицо. Юля на краю пропасти. Выстрелит — и полетит в бездну.

Вспышка. Удар в грудную пластину брони, глухой, раздающийся по всему телу. Боль — тупая, ноющая.

Ещё выстрел.

И ещё. Каждый луч, неспособный пробить мою броню, прожигал её через слой композита, словно раскалённый гвоздь.

Так больно. Так… хорошо.

И с каждым этим бесполезным, отчаянным выстрелом, во мне происходило чудовищное, необратимое оживление.

Юля боролась даже здесь, даже сейчас, даже не видя меня. Она не сломалась. Моя космическая сражалась до последнего вздоха, до последнего заряда.

Сухой щелчок.

Юля всё ещё сжимала бесполезный ствол, её палец судорожно дёргал спуск. Из груди вырвался хрип, больше похожий на стон раненого зверя, чем на человеческую речь:

— Гори… в аду…

Я сделал шаг вперёд. Броня скрипела. Я опустился перед женой на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне, чтобы она, если сможет, увидела.

— Уже сгорел, — сказал я.

Медленно, чтобы не спугнуть, поднял руки и снял маску. Холодный воздух ударил в лицо. Я смотрел прямо в её безумные, невидящие глаза.

А потом… её глаза закатились, тело обмякло, и Юля беззвучно рухнула вперёд. Я поймал жену на лету, прижал к броне.

— МЕДИКА! СЮДА! СЕЙЧАС! — взревел я, нарушая дисциплину и подвергая операцию провалу.

— ВСЕ КОРИДОРЫ ОТКРЫТЬ! ГОТОВИТЬ КАПСУЛУ! ЖИВУЮ! ЕЁ НУЖНО ДОСТАВИТЬ ЖИВОЙ!

Я поднялся, держа её на руках. Хрупкая, лёгкая, окровавленная ноша.

Моя вселенная.

Юлия

— Ты не такого купил! — шёпот Ильхома был похож на ворчание медведя, которого разбудили посреди зимы.

— Да такого! — нервно парировал Саратеш. В его голосе слышалось редкое для него смущение.

— Болва-а-а-аны! — простонал где-то рядом Аррис. — Это же моффис, а не замкор!

— Хвост есть! — в ответ шипел Сар, явно защищая свою покупку. — Уши есть. Морда… нормальная. Глаза — круглые.

— Он лысый! — спорил Гросс, и его голос стал ближе, будто он наклонился над чем-то.

Эти голоса… разные, но родные… Ильхома — низкий, ворчливый, с привычной металлической ноткой. Саратеша — выше, с лёгким шипящим призвуком от вечного напряжения. Арриса — тихий, но сейчас полный праведного возмущения. Они спорили о чём-то совершенно идиотском. И от этой абсолютной, бытовой нормальности, мне стало… хорошо. Невыразимо, до слёз хорошо!

Оказывается, смерть это не конец и не холодная бездна. И мне даже нравится эта её версия. Я чувствовала, как приятно пахнет — не сыростью и кровью, а цветами. Мое тело было укрыто чем-то невесомым и тёплым. Правую руку кто-то слегка сжимал — ладонь была прохладной, но не холодной. И три родных голоса снова погрузились в спор о чём-то невероятно важном, судя по накалу страстей…

Стоп!

Я резко открыла глаза. Свет ударил в них не искусственный, не яркий, а знакомый, рассеянный. Полоска солнечного луча, пробивающегося сквозь тюль на нашем большом окне. Потолок нашей спальни, по бокам от меня пёстрые подушки, которые я сама когда-то купила и которые сводили Ильхома с ума своей «неупорядоченностью».