Книга Попаданка в тело ненужной жены, страница 6 – Юлий Люцифер

Бледное. Искаженное ужасом.

Надо же.

Вот теперь он действительно выглядел так, будто что-то потерял.

А потом наступила темнота.

Сначала пришел запах.

Не боль, не свет, не звук — именно запах. Терпкий, сладковатый, тяжелый, с примесью воска, сушеных трав и чего-то цветочного, слишком густого, почти удушающего. Он заполнил легкие раньше, чем я осознала, что вообще еще могу дышать.

Потом — мягкость.

Подо мной было не жесткое шершавое покрытие улицы, не больничная каталка, не холодный металл операционного стола. Что-то пружинистое, глубокое, слишком удобное. Простыня скользила по коже, как вода. Одеяло было тяжелым, но теплым. Где-то рядом потрескивал огонь.

Я не открывала глаз еще несколько секунд. Может, потому, что боялась. Может, потому, что в самой глубине меня жила последняя жалкая надежда: это шок, сотрясение, реанимация, бред. Сейчас открою глаза — и увижу белый потолок, капельницу, медсестру. Пусть даже гипс, швы, переломы. Только бы все было понятно. Только бы не эта липкая, чужая, нереальная тишина.

Но тишина не была больничной.

Она была слишком глубокой. Богатой. Не пустой, а наполненной: легким потрескиванием камина, шелестом ткани, далеким эхом шагов за стеной, звоном чего-то стеклянного. В такой тишине люди не выживают после аварий. В такой тишине просыпаются в старинных домах, в кино или во сне.

Я медленно открыла глаза.

Надо мной был высокий балдахин цвета темного вина, расшитый золотой нитью. Ткань мягко спадала по краям огромной кровати. За ней — потолок с лепниной, в которой переплетались листья, цветы и какие-то незнакомые символы. В углу мерцал камин в мраморной облицовке. У окна, почти в человеческий рост, стояло зеркало в резной серебристой раме. На столике рядом с кроватью горели три тонкие свечи в тяжелых подсвечниках.

Никаких мониторов. Никакого писка аппаратов. Никаких белых халатов.

Я резко села — и тут же зашипела от боли.

Тело отозвалось не так, как должно было. Ударило слабостью, головокружением, тяжестью в висках, но не тем знакомым ощущением «мое тело пострадало». Наоборот. Было чувство, будто я влезла в слишком дорогую, чужую одежду, которая сидит по фигуре, но все равно не твоя. Ноги — чужие. Руки — чужие. Даже дыхание — не мое.

Я уставилась на собственные пальцы.

Тонкие. Очень светлые. Узкие запястья. Длинные ногти без лака, отполированные до естественного блеска. На безымянном пальце — тонкое кольцо с темно-синим камнем. Кожа гладкая, почти прозрачная.

Это были не мои руки.

У меня на левом большом пальце был крошечный шрам от овощерезки. Его не было.

На правом запястье — тонкая белая линия после падения с велосипеда в двенадцать лет. Ее тоже не было.

Я задышала чаще.

— Нет… — собственный голос прозвучал тихо, хрипловато, но тоже не так. Выше. Мягче. С чужими интонациями.

Нет.

Нет-нет-нет.

Я отбросила одеяло и почти сорвалась с кровати, едва удержавшись на ногах. Пол оказался устлан толстым ковром с золотисто-синим узором. Пошатнувшись, я схватилась за край столбика кровати и, спотыкаясь о длинную ночную рубашку, бросилась к зеркалу.

Лицо, которое я увидела, не было моим.

Я вцепилась пальцами в раму так сильно, что они побелели.

На меня смотрела девушка — или молодая женщина, трудно было сразу понять. Лет двадцать три, максимум двадцать пять. Очень красивая. Не яркой, журнальной красотой, а хрупкой, почти болезненной. Узкое лицо. Большие серые глаза. Темные ресницы. Губы бледные, словно их редко касалась улыбка. Кожа белая, как фарфор. Волосы — длинные, густые, каштановые с медным отливом, сейчас спутанные после сна и волнами падающие на плечи.