Книга Академия Высших: выпускники, страница 15 – Марта Трапная

Эту планету надо было уничтожить экологично. Если, конечно, можно представить экологичное уничтожение планеты, под завязку набитую ядерными отходами. Мурасаки представлял.

Планета неторопливо наворачивала спираль за спиралью, падая в свое солнце. И прямо сейчас Мурасаки испытывал непреодолимое желание оказаться на ее месте, причем изрядно ускорившись. Но вместо этого он просто лежал на ее поверхности, прямо на горячем спекшемся песке и смотрел в небо. От песка нещадно фонило. При желании на этой планете все еще можно было найти более безопасные места, но Мурасаки не хотел. Все, чего он хотел, – сгореть во вспышке сверхновой. Быстро, ярко и болезненно. Может быть, тогда бы ему стало легче. Но не факт. Так больно ему не было даже тогда, когда упаковывали вещи Сигмы. А он-то думал, что больнее быть не может. Может. И он даже может терпеть эту боль. Неизвестно как долго, но может. Что ж, если терпение закончится, вспышку сверхновой он всегда сможет устроить. Но тогда Сигма останется одна. Совсем одна. Там, в могильнике, с пробуждающимися древними силами. Этого он не мог допустить.

Как любой Высший, Сигма почувствует, когда Древние окончательно проснутся. И они тоже ее почувствуют. Для них, бесплотных, она будет руками. Желанной добычей. И очень-очень легкой.

Мурасаки не говорил об этом с Констанцией Маурицией, потому что она ничего не знала по этому поводу. А он знал. В ту ночь, когда они восстанавливали печати, он чувствовал нечто, исходящее из черной воронки, ощущал тот странный ритм, и его тянуло туда, внутрь, к источнику этой пульсации. Это как стоять на краю крыши. Если долго смотреть вниз, обязательно покачнешься. Высота манит так же сильно, как смерть. Может быть, в этом их различие с Конструкторами? Их не манят высокие крыши, глубокие моря, пожары, радиоактивные планеты… смерть. Им нравятся другие вещи.

В ночь восстановления печатей, между ним и спящими Древними, было очень много преград. И все равно он слышал их зов, ощущал странную тягу к ним. Наверное, иначе не получилось бы восстановить печати. Но что бы он сделал, если бы между ними не было ничего и никого? Стал бы их послушной марионеткой. Или даже что-нибудь похуже. В любом случае, ничего хорошего его бы не ждало. А Сигму ждет. И он не может ее бросить. Но она отказывается говорить с ним, вспоминать его. Верить ему. Совсем как тогда, когда Констанция поставила их в пару.

Мурасаки вспомнил, как пришел утром к Сигме, а она облила его кофе и выставила за дверь. Она не хотела его видеть. Да и он не очень-то жаждал быть привязанной к какой-то там девочке, зависшей между первым и вторым курсом. Пусть даже очень умной и красивой. Мурасаки вздохнул. Жаль, что сейчас Сигма не подошла к зеркалу. Ему хотелось увидеть ее. Какой она стала? Что с ее прической и цветом волос? Какие у нее глаза? А взгляд – все тот же жесткий, пронизывающий не хуже потока гамма-частиц, шныряющих сейчас по его телу? Он скучал. Он ужасно, ужасно, ужасно скучал по ней. И боялся за нее. И любил ее. И он не мог ее бросить там одну. Даже если она его не помнит, не хочет помнить, не верит в его существование, он должен найти способ объяснить ей, что происходит. Он больше не сможет ее терять. Потому что сейчас он действительно ее потеряет. Если опоздает.