Книга Сделка равных, страница 160 – Юлия Арниева

Мадам Лефевр прибыла ровно в десять, ни минутой раньше, ни минутой позже, с двумя картонками под мышкой, помощницей, нагруженной коробками с булавками, лентами и кружевами.

Примерка происходила в моей спальне, единственной комнате достаточно светлой и просторной, чтобы разложить два платья на кровати и при этом не задевать локтями шкаф. Мадам Лефевр расстегнула первую картонку и извлекла оттуда дневное платье из тёмно-зелёного бомбазина, скроенное по последней моде: высокая талия, короткий лиф, рукава-фонарики и юбка, свободными складками падающая до щиколоток.

— Примерьте, мадам, и не дышите, пока я проверю швы, — скомандовала она, опускаясь на колени и втыкая булавки с такой скоростью, что помощница едва успевала подавать.

Я стояла перед зеркалом, стараясь не дышать, а мадам Лефевр ползала вокруг меня, подкалывая подол и бормоча по-французски что-то о ширине плеч и длине рукава, перемежая профессиональные замечания светскими новостями с такой лёгкостью, словно одно было неотделимо от другого.

— Леди Марчмонт, — сообщила она, воткнув булавку мне в бок так, что я вздрогнула, — заказала у меня три платья для летнего сезона и ни одно не оплатила. Её муж, говорят, проигрался в Брукс, и теперь она ходит на приёмы в прошлогоднем муслине, выдавая его за новый фасон. — Булавка вошла в шов, и мадам удовлетворённо хмыкнула. — А миссис Дрейтон, та, что с родинкой на подбородке, велела перешить своё голубое на два дюйма ýже, потому что, видите ли, она похудела. Не похудела она, мадам, а затянулась в корсет так, что у неё на балу лопнул шов на спине, и лакей принёс ей шаль, чтобы прикрыть бедствие. — Мадам Лефевр покачала головой с сочувственным презрением. — Я ей говорила: два дюйма, мадам, это два дюйма, а не чудо Господне. Но разве кто-нибудь слушает модистку?

Я сдержала улыбку. Мадам Лефевр была из тех модисток, которые знали о лондонском обществе больше, чем любой клубный завсегдатай, потому что общество раздевалось перед ней в буквальном смысле слова и в этой беззащитности бывало откровеннее, чем на исповеди.

Второе платье, вечернее, из бледно-лилового шёлка с серебряной вышивкой по лифу, сидело лучше, и мадам, придирчиво осмотрев каждый шов, прощупав пальцами каждую складку и заставив меня повернуться трижды, осталась довольна.

— Это платье, мадам, — произнесла она с особой интонацией, которую француженки приберегают для вещей, достойных восхищения, — сделает вас самой заметной женщиной на любом приёме. Не самой красивой, заметьте, красота дешева и недолговечна, а самой заметной, что значительно ценнее.

Она собрала свои картонки, пообещала доставить оба платья в готовом виде через три дня и удалилась, оставив после себя запах розового масла и россыпь булавок на ковре, которые Джейн потом собирала на четвереньках добрых двадцать минут, ворча себе под нос что-то о том, что французские мастерицы хороши во всём, кроме уборки за собой.

Не успела я перевести дух и сменить платье на домашнее, как в дверь кабинета постучала миссис Грант.

— Миледи, девушки пришли.

Девушки. Я не сразу поняла о чём говорит миссис Грант, а потом вспомнила: горничная. Мне давно была положена личная горничная, и то, что я обходилась без неё, уже само по себе нарушало те негласные правила, которые в этом городе ценились выше писаных. Джейн хлопотала по дому и была не обучена одевать даму, укладывать волосы и подбирать наряд для приёма, что сегодняшняя примерка лишний раз подтвердила: пока мадам Лефевр колдовала над швами, Джейн стояла в углу с видом человека, наблюдающего за операцией на открытом сердце и не понимающего, за какой инструмент хвататься. Мэри, которая ещё недавно справлялась с этими обязанностями, стала компаньонкой и помощницей на производстве, и возвращать её к шпилькам и корсетам было бы расточительством.