Книга Невеста Болотного царя, страница 39 – Чулпан Тамга

Вечером на четвертый день после падения Степана, он тайком, украдкой, собрал у себя в прокопченном амбаре нескольких таких же, как он, затравленных и отчаявшихся. Там были братья Горины, прославившиеся своей немой жестокостью на охоте, вдова солдатка Аграфена, которая после смерти Устиньи боялась собственной тени, но еще больше боялась этого томительного, молчаливого ожидания расплаты, и еще несколько мужиков, чьи лица были искажены застарелой злобой и свежим, диким страхом. Воздух в амбаре был спёртым, густым, пахло дегтем, крысиным пометом, потом и перегаром.

— Так больше жить нельзя! — хрипло, с надрывом говорил Митька, размахивая поллитровой бутылкой самогона, словно это был священный сосуд. — Сначала Устинья, потом Лука (о котором все уже думали, как о покойнике, не слыша из его кузницы ничего, кроме приглушенного шепота и стука), теперь Степан! Она нас по одному, как волк овец в загоне, перегрызет! Пока мы тут прячемся по углам, как тараканы! Завтра моя изба рухнет, послезавтра — твоя! Или из колодца вместо воды алая кровь польётся!

— А что делать-то? — уныло, без надежды спросил один из Гориных, с тоской глядя на запотевшее, грязное стекло фонаря. — Колдунья она, сила нечистая за ней стоит. Не подступиться. Ты видел, что со Степаном сделала? Не убила — хуже. Сделала пустым местом, тряпкой. Кто мы против такого?

— Вместе подступимся! — ударил кулаком по ржавой бочке Митька, и она глухо, жалобно звякнула. — Всех, кого она могла обидеть, собрать! С вилами, с топорами, с косами! Окружить ее избу и спалить! Сжечь дотла, вместе с ней! Раз не берет сталь, возьмет огонь! Огонь все чистит! И колдуний, и нечисть любую! Дымом да огнём её выкурим, как лисицу из норы!

Идея, примитивная и жестокая, как каменный топор, упала на благодатную, унавоженную страхом почву. Отчаяние искало хоть какого-то выхода, и коллективное, яростное насилие было самым простым и привычным для них решением. Оно давало хмельную иллюзию действия, возвращало потерянное ощущение контроля над своей судьбой, пусть и на миг, пусть и ценою крови. Они договорились собраться следующей ночью. Послали тайком мальчишку-сироту, чтобы тот, как мышь, пробираясь по задворкам, предупредил других — всех, кто когда-либо косо смотрел на Арину, кто участвовал в ее избиении, кто молчал и одобрял, когда ее обвиняли. Тихий, зловещий шепот заговора пополз по деревне, как подземный огонь по сухим торфяникам, готовый вспыхнуть в любую минуту.

Арина чувствовала их сговор каждой порой своей новой кожи. Он был похож на зловонный, горячий ручей, забившийся в глубине спящего леса, отравляющий корни. Их страх никуда не делся, но теперь он горел, как торф, тлел злым, решительным, ядовитым огнем. Она сидела в своей темной, прохладной избе, и сквозь вечный шепот болота, сквозь гул земли, до нее доносились обрывки их мыслей, их злобный, сдавленный шепот, звон точильных камней о железо, тяжелое, прерывистое дыхание. Она чувствовала, как её амулет на груди отзывается на эту сгущающуюся энергию ненависти лёгкой, почти приятной, щекочущей вибрацией. Болоту нравилось. Оно смаковало этот новый, острый, пряный вкус коллективного страха, готового в любой миг перерасти в слепую ярость.

Она могла бы остановить их. Прийти к ним сейчас, явиться, как являлась Степану, и посеять панику, обратить в бегство. Но что-то удерживало ее. Холодное, отстраненное любопытство? Желание увидеть, на что еще способны эти жалкие, зашоренные люди, когда их загнали в самый угол? Или леденящая душу уверенность в своей силе, позволявшая смотреть на их жалкие потуги, как на возню муравьев у подножия горы? Она была уже по ту сторону их человеческих страстей, их надежд и отчаяния. Их заговор был для неё лишь интересным, хоть и неприятным, явлением природы, грозой, которую можно наблюдать из надежного, крепкого укрытия.