Книга Невеста Болотного царя, страница 61 – Чулпан Тамга

Арина чувствовала, как тот камень печали на дне колодца ее души тянул ее к себе. Малуха была последней нитью, связывающей ее с миром людей, но не как с обидчиками, а как с хранительницей чего-то древнего, почти забытого. Она была голосом правды, который Арина когда-то проигнорировала. И теперь, на пороге окончательного прощания, ей захотелось услышать этот голос в последний раз. Не для того, чтобы что-то изменить. Просто чтобы поставить точку. Возможно, это был последний порыв той девушки, которой она была когда-то — порыв понять, получить благословение или проклятие, но хотя бы не оставаться в подвешенном состоянии между двумя мирами.

Она встала и, неспешной, плавной походкой, направилась к опушке. Ее не замечали — люди, поглощенные своими бедами, отводили глаза, едва заслышав легкий шелест ее паутинного платья. Она была для них уже не человеком и даже не угрозой, а частью надвигающейся катастрофы, как ураган или землетрясение. Один мальчик, лет пяти, выронил деревянную лошадку и замер, уставившись на нее широко раскрытыми глазами. Арина на мгновение встретилась с ним взглядом и увидела в нем не страх, а чистое, незамутненное восприятие — он видел не монстра, а нечто необычное, прекрасное и страшное одновременно, как грозовая туча или северное сияние. Затем мать схватила его за руку и потащила прочь, бормоча молитвы. Арина почувствовала легкий укол чего-то, что когда-то могло бы быть обидой, но теперь было лишь мимолетным диссонансом в общей симфонии ее безразличия.

Изба Малухи стояла в тени разлапистой ели. Забор из жердей, увешанный оберегами из костей, перьев и сухих трав, казался сейчас не защитой, а жалкой усмешкой перед лицом той силы, что пришла к нему в гости. Арина заметила, что некоторые обереги почернели и рассыпались в прах — ее присутствие было слишком мощным для их простой магии. Она толкнула калитку, и та отворилась беззвучно, будто ждала ее.

Во дворе царил странный порядок. Никакой суеты, никаких узлов. Горшки с целебными травами стояли на своих местах, заступ был аккуратно прислонен к стене. Казалось, хозяйка не собиралась никуда уходить. Арина заметила свежие следы на земле — не человеческие, а какие-то мелкие, когтистые. Возможно, лисы или барсука. Даже животные чувствовали, что скоро здесь никого не останется, и возвращались на старые места.

Дверь в избу была приоткрыта. Арина вошла внутрь.

Воздух был густым и пряным, пах сушеным зверобоем, полынью, чабрецом и чем-то еще, горьким и древним — возможно, корнем мандрагоры или высушенной жабьей кожей. В горнице, у печи, на низкой трехногой табуретке сидела Малуха. Она не пряла, не шила, не перебирала травы. Она просто сидела, сложив на коленях свои старческие, исчерченные прожилками руки, и смотрела прямо на вошедшую Арину. Ее мутные, почти белесые глаза, казалось, видели не только ее физическую оболочку, но и ту страшную метаморфозу, что произошла с ее душой. В этих глазах не было ни страха, ни осуждения — лишь глубокая, бездонная печаль, как у матери, провожающей ребенка на верную гибель.

— Ждала тебя, дитятко, — проскрипела старуха. Ее голос был похож на шелест сухих листьев. — Знала, что зайдешь проститься. Иль просто похвастаться новой-то силой? Хочешь, чтобы старуха благословила твой новый путь? Или прокляла? — В ее словах не было язвительности, лишь усталая констатация факта.