Книга Дарители, страница 36 – Мария Барышева

— Я вымою. Так занятно — никак не могу привыкнуть, что в кране есть горячая вода.

— Ладно, а я пока дочитаю.

Вру, читать нет никакого желания. В чем подвох? Не верю. Не хочу уходить из кухни, оставлять ее здесь одну. Со своего места вижу Наташин профиль. Глаза спокойные, движения обычные, голова чуть покачивается в такт незатейливой песенке из приемника. Человек как человек.

Ближе к обеду, уже в комнате, Наташа вдруг спрашивает:

— Как ты думаешь, может, мне стоит немного порисовать, чтобы направить все в другое русло? Может, будет какая-то разрядка? Ведь все равно… непросто вот так сразу.

Вопрос обрушивается на меня, как ведро ледяной воды на пригревшегося под солнышком. Я не поворачиваюсь, чтобы она не увидела моего лица. Ну, вот и все…

— Нет, ты меня не поняла! — поспешно добавляет Наташа и обходит стол так, что оказывается напротив меня. — Не людей. Понимаешь, Слава… — она судорожно сглатывает, и на ее лицо набегает горькая тень, — он когда-то сказал: «Почему бы тебе не нарисовать что-то хорошее?»

Я внимательно смотрю на нее.

— А ты когда-нибудь пробовала нарисовать что-то хорошее?

— Не помню… — слегка растерянно говорит она. — Нет… по-моему, нет. Но, понимаешь, Вит, я не могу не рисовать. Я должна работать, я родилась для этого. Я должна что-то рисовать, это жизнь, понимаешь? Просто мне нужно снова стать обычным художником, который создает нечто красивое, а не ловит чудовищ.

— Наташа, я…

— Не людей, Вита! Людей, я скорее всего никогда не научусь рисовать, нельзя мне… — ее голос слегка дрожит. — Только пейзажи, какие-то предметы. Ведь у них нет пороков, они неживые. И видеть их я смогу ведь только снаружи. Вот скажи мне… — она вскакивает, оглядывается, подходит к шкафчику и возвращается с хозяйской вазой, которую ставит передо мной на стол, прямо на бумаги. Это обычная дешевая ваза, синяя, граненая и тяжелая. Довольно уродливая, надо сказать. — Скажи мне, какие могут быть пороки у этой вазы?

— Она треснутая, — отвечаю я, пряча растерянность под ленивым и недовольным тоном и судорожно думая. — И выглядит отвратительно. Полная безвкусица. Я бы такую не купила.

— Но она же не живая! — Наташа стучит ногтем по вазе, и она отзывается слабо и тускло. — Это предмет, стекло, кремний и металлы… Какая у металла душа? — она искренне смеется, потом подпирает подбородок кулаком и смотрит на меня вопросительно. — Я же тебе рассказывала принцип, по которому создавала свои картины. Здесь он сработать никак не сможет. Почему не попробовать? Все зло от людей — не от предметов.

Я опускаю глаза. Я смотрю на вазу. Ваза как ваза. Синее стекло. Предмет. Я знаю, из чего она сделана. Я знаю, как она сделана. Она вся снаружи, у нее нет «внутри». Но разве картины Наташи сами по себе не предмет? Холст и краски. Другое дело, что в ее картинах что-то живет. Или кто-то… И глядя на ее картины, можно потеряться. Можно сделать что-то. А это просто ваза. Некрасивая ваза. Она ни хорошая, ни плохая. Она ни ласковая, ни жестокая. Она не может любить или ненавидеть. Она — предмет. И вытаскивать из нее нечего кроме пыли. Что может случиться, если Наташа ее нарисует? И что случится, если рисунок потом уничтожить? Ваза же не озлобится? Не взбесится? Не начнет летать по комнате? Не взорвется осколками, которые будут вонзаться в окружающих?! Только вот после всего, что случилось, я уже ни в чем не уверена — даже в обычной граненой вазе. А в Наташе — тем более. Я знаю о ее возможностях только с ее слов. Два славных утра, смех, разговоры, «спокойной ночи»… А вдруг это может помочь? Предмет… Почему ты смотришь на меня, как больной на врача? Я не могу решать такие вопросы. Я не имею права.