Книга Вторая жизнь профессора-попаданки, страница 119 – Виктория Богачева

Дернув щекой, он стыло усмехнулся.

И, не ответив, заговорил о другом.

— Я должен был на вас донести. Я присягал на верность Государю, я имею чин Тайного советника, я — дворянин, а вы обманом получили должность... да еще какую, — и вновь его губы скривила невеселая усмешка. — Но я не донес. Не смог, пусть и раздумывал над этим.

Его лицо исказила настоящая мука.

— А потом вы упомянули миллиметры. И отрицали, что бывали во Франции, но откуда же вы могли про них узнать?.. И два дня назад в вас стреляли. Только дураки поверят в рикошет. Я стоял рядом с вами. Пуля не могла отрикошетить, потому что не было, от чего. Кто вы такая? На самом деле? Шпионка? А я, выходит, предатель?

Я не могла говорить, потому что боялась, что стоит открыть рот, и прорвутся рыдания, и потому отчаянно замотала головой.

— Тогда кто?..

Я плотно сжала губы. Какая-то часть меня — глупая, наивная — отчаянно желала довериться Ростопчину. Рассказать правду, хотя бы частично. Как я очнулась на пороге лечебницы с пробитой головой. Именно так началась моя история в этом мире.

Но одновременно все внутри вопило, кричало об опасности. Я разучилась доверять. Доверять мужчинам — тем более. И пусть сердце разрывалось на куски, пусть внутри все скручивалось в тугой, болезненный узел, пусть я больше всего на свете хотела услышать от Тайного советника признание, почему же он никому не доложил о своих подозрениях, я продолжала молчать.

— Я не сделала ничего дурного, — с трудом прошептала я. — Ни на кого не доносила. Ни в чьих сговорах не участвовала.

Договорив, я посмотрела ему в глаза. Выходило, это он направлял запросы в городок N? Когда, наконец, признался себе, что узнал меня?.. По срокам сходилось, как раз вскоре после глупой оговорки про миллиметры.

Вот так одно слово буквально разделило жизнь на две части.

— Вы не верите? — спросила, потому что Ростопчин молчал.

Княгиня Хованская сказала, он вынес меня из аудитории на руках...

— Я хочу вам верить. Но не могу судить непредвзято, а значит, не могу верить сам себе.

— И что же мешает вам судить непредвзято? — спросила, затаив дыхание.

Ростопчин хмыкнул и скривил губы. Он нервно провел рукой по лацкану сюртука, будто хотел расправить складку — или скрыть, что сжимает пальцы до побелевших костяшек. Он не ответил сразу. И не смотрел на меня — упрямо, болезненно избегал взгляда.

А потом, после долгой паузы, выдохнул.

— Мои чувства.

Эти два слова врезались под ребра как клин. Я не могла дышать. Не могла пошевелиться.

— К вам.

Казалось, он не говорил, а наносил удары.

Самому себе.

Меня будто окатило кипятком. Все внутри сжалось, в груди кольнуло, и пальцы дрогнули на покрывале. Но я так и не отвела взгляда. Продолжала смотреть на Тайного советника, а в голове набатом звучало его признание. А он сидел все так же — напряженный, прямой. Губы были плотно сжаты, на скулах ходили желваки.

— Я не просил этого, — сказал Александр Николаевич глухо. — И не искал. Но когда понял — было уже поздно.

Он на миг опустил голову, будто справлялся с собой. А потом вновь поднял на меня глаза — потемневшие, полные отчаянной решимости.

— Поэтому я не смог донести. И никогда не смогу.

Я отвернулась — не от злости, не от стыда, а чтобы он не видел, как задрожали губы. Моргнула. Один раз. Второй. Веки будто налились свинцом, и взгляд расплывался. Мне казалось, все трещит по швам.