Книга Вторая жизнь профессора-попаданки, страница 75 – Виктория Богачева

— Ваш отец не научил вас, что мужчина отвечает за каждое слово? — продолжил Ростопчин хладнокровно. — Особенно, если слово брошено женщине.

— Это не ваша забота, господин тайный советник, — пробубнил мальчишка. — И я не стану извиняться перед… — он осекся, не договорив.

Ростопчин встал между нами. Его ладонь жесткой хваткой опустилась на запястье Оболенского. Алексей вырвал кисть, будто ошпаренный.

— Почему вы ее защищаете?! Вас назначали, чтобы таких, как она, не было в стенах университета.

У меня в ушах зазвенело от гнева, и на мгновение воздух в коридоре застыл. Я успела увидеть, как по лицу Ростопчина прошла едва заметная тень раздражения — и сразу исчезла.

— Убирайтесь, — процедил он.

Алексей шагнул назад, резко развернулся и почти бегом ушел к лестнице.

Когда звук стих, Ростопчин обернулся ко мне. Я намеревалась поблагодарить его за вмешательство. Оболенский был в том состоянии, что мог сорваться и накричать, и тогда бы его глупые речи разнесли бы по всему университету. Но присутствие мужчины определенно сдерживало его. Не хочу даже думать, какая грязь исторглась бы из его рта, продолжай мы оставаться наедине.

Но Ростопчин заговорил первым.

— Подобная ситуация никогда не возникла бы, будь вы мужчиной, — сказал он холодно.

Звон в ушах лишь усилился. Я задержала вдох.

— Подобная ситуация никогда не возникла бы, умей мальчишка держать себя в руках, — в тон ему парировала я, стараясь игнорировать странную, тянущую боль на месте сердца.

Лицо Тайного советника оставалось все таким же суровым.

— Стоило вам появиться в университетских коридорах, — произнес он, — и в мужских рядах началась сумятица. Вы видите связь?

— Так вот чем является эта созванная за сутки Комиссия — сумятицей, — отозвалась я с насмешливым прищуром. — Прошу простить, не знала, что мужчин так легко вывести из себя.

Ростопчин скривился, словно проглотил лимон.

— Вы прекрасно понимаете, о чем я, Ольга Павловна.

— Нет, не понимаю! — я подалась вперед. — И отказываюсь понимать. Раз порядок так хрупок, может, проблема не во мне, а в порядке?

— Вы вносите разлад и нарушаете правила, но надеетесь, что они будут справляться тихо, без шума? — фыркнул Тайный советник. — Так не бывает.

Я заставила себя не дернуться, но внутренне кипела: отчего каждое его слово звучит приговором — так, будто сама идея учить женщин — это диверсия против Империи? Они резали, как тонко заточенная бритва. Да, Ростопчин не повышал голоса, но от холода его голоса между лопаток бежал морозный пот.

— Значит, им придется учиться. Мир меняется, Александр Николаевич, даже если это раздражает тех, кто привык считать его нерушимой константой.

— Сколько вам лет, Ольга Павловна? — вдруг спросил он, круто изменив тему. — Вы мыслите, как юная «смолянка», начитавшаяся Байрона.

Меня будто ткнули иглой под ребра. Не возраст он хотел узнать — он упрекал. Обесценивал. Ставил мои слова в один ряд с девичьими восторгами, с пылкой наивностью, недостойной кафедры. И от этой снисходительности закипела не злость — ярость.

— Достаточно, чтобы не поддаваться иллюзиям, — отчеканила я. — И достаточно, чтобы не обрасти этим показушным цинизмом, — резко бросила ему в лицо, вытянув вдоль тела кулаки.

Он чуть приподнял бровь, но я не дала ему вставить ни слова.