Книга Бомж, страница 24 – Роман Путилов

Но, вместо ожидаемого шарканья, намотанной на деревянную швабру, тряпки из мешковины по полу, Олег услышал чужое дыхание над ухом, а потом его что-то легко-кольнуло в шею.

— Скучал? — Олег не видел, какой острый предмет упер в его шею склонившийся над ним тип в солдатском халате, но ощущения были неприятные и опасные.

— Теперь говори, за что вы меня убить пытались? — зловещий шепот в самое ухо заставил Олега сильно скосить глаза на вопрошающего и тут он, несмотря на острое жало около беззащитной шее, вздрогнул.

— Громов? Ты, сука, живой?

Локация — второй этаж окружного госпиталя, военный городок.

— Громов? Ты, сука, живой? — несмотря на лезвие ножа, упертое в шею, бледное, но все еще симпатичное лицо, Олега Князева исказилось ненавистью: — Ты же сдох, мне Вареник сказал!

Громов? Какой Громов?

Я немного опешил, отведя острие лезвия от горла раненого, и он этим воспользовался. Отпрянув на противоположную сторону кровати, Олег набрал воздуха и собрался орать, а я, как дурак, поддался первому порыву и зажал ему рот ладонью.

Вас часто кусали собаки? Поверьте, это очень — очень больно. Вот и сейчас мою кисть с остервенением жевал какой-то бульдог, да так, что я сам был готов заорать. Пилить шею, привязанному к растяжке, Олега я не хотел, на хрен нужен герой, погибший в неравной схватке с преступниками, а обязательного по любому фильму про раненых героев, кувшина с букетом на прикроватной тумбочке, я не видел, поэтому, навалившись на кусающегося и брыкающегося подо мной, Олега я шарил взглядом по, практически пустой, небольшой кровати. Единственное средство усмирение, могущее мне помочь, была, покрытая бледно-желтой, местами облупленной эмалью, утка, стоящая под кроватью, до которой я сумел дотянуться.

Кровь из носа брызнула с первого удара, Олег от неожиданности забыл, что только что хотел орать. Вторым ударом я отправил страдальца в нокаут — его глаза закатились, а черты лица обмякли. Наскоро обтерев спасительный сосуд полотенцем в местах, где могли остаться мои отпечатки пальцев, я вышел из палат, плотно прикрыв за собой дверь и, низко склонив лысую голову, торопливо двинулся в сторону лестницы, ведущей вниз — прыгать из окна второго этажа здания госпиталя было высоковато.

Бросив старый халат в какую-то темную кладовую, я прошел мимо равнодушного дежурного сержанта в холл, где сидело несколько посетителей вперемежку с выздоравливающими, после чего вышел из госпиталя и двинулся к будке КПП военного городка — на его территории жили семьи офицеров и прочего военного люда, поэтому солдаты у ворот стояли для блезиру, контролируя только проходящий автотранспорт.

Покинув территорию войны, в дошел до улицы Поэта-фронтовика, где одел на голову бейсболку, маскирующую мою лысину, сел на скамейку и задумался — идти мне было особо некуда, в мое временное жилище я проникал только в темноте, в таком случае, какая разница, где сидеть думать, главное, что не в окрестностях железнодорожного вокзала, где, я подозреваю, меня настойчиво ищут.

Мимо меня, тяжело отдуваясь, прошла полноватая брюнетка лет тридцати и что-то меня подбросило со скамейки — у меня хорошая память на лица, зачастую я помню, что видел человека, но долго и мучительно не могу вспомнить где и когда я видел это лицо. Вот относительно этой брюнетки я уверен, что я ее видел, и кажется… кажется даже танцевал с ней. Почему-то она хорошо вписывается в картинку с зеленой елкой и длинным столом, уставленным тарелками, бутылками и фужерами и это точно не чей-то дом.