Книга Снег Святого Петра. Ночи под каменным мостом, страница 180 – Лео Перуц

Между тем его мысли приняли новое направление. Уже несколько лет он был тайно связан с римским императором коммерческими отношениями. Его предприятия были одновременно предприятиями императора. Говоривший с ним сегодня гоф-камердинер и понятия не имел о том, что казна ежемесячно выплачивает проценты не только Мейзлу, но и своему государю. За это государь одарил его, Мордехая Мейзла, правами, свободами и привилегиями, каких никогда не получал ни один еврей. Врученная императором грамота гласила: «Мы, Рудольф Второй, Божией милостью избранный император Священной Римской империи, король Богемский и Венгерский, властитель державы во все Богом данные годы, решили предоставить нашему верному иудею Мордехаю Мейзлу…» – и так далее. Смысл ее заключался в том, что, пока он жив, ни один суд в империи не мог затронуть его персону или его имущество, ни один чиновник не имел доступа в его дом и торговые дела. Любое обвинение против него должен был рассматривать лично император. Ему передавался экспорт серебра из пределов королевства. Он один был уполномочен кредитовать персон владетельного и рыцарского сословий, равно как и давать ссуды под векселя монастырям, общинам и магистратам городов. Он имел право свободного передвижения и торговли по всей державе и в своих поездках мог пользоваться парадным экипажем и упряжкой из шести коней, как князь или прелат. Более того, Филипп Ланг уже не раз говорил, что Рудольф II склоняется к мысли пожаловать ему, Мейзлу, рыцарское звание.

Он регулярно предоставлял Филиппу Лангу, доверенному и связному императора, отчеты за каждый квартал года обо всем полученном и выданном в долги под проценты и в назначенные дни пунктуально передавал императорскую долю прибыли. Умри он – половина всей его денежной наличности и стоимости имущества перейдет в императорскую казну. Ждет ли император его смерти? Не хочет ли он враз получить свою половину, не дожидаясь поквартальных отчислений? «Пригоршней не насытить льва», – говорил иногда Филипп Ланг, принимая золото и недовольно пожимая плечами. Ничего себе пригоршня! Сегодня на столе у Мейзла лежали четыре тугих мешочка с золотом плюс три денежных поручения, два из которых принимаются к оплате на франкфуртской ярмарке, а третье – на так называемой холодной лейпцигской ярмарке, открывающейся под Новый год. В целом это составляло сорок тысяч талеров. Квартал истек, и этой ночью Филипп Ланг приедет за отчетом и очередной выплатой императору.

Мейзл думал о том, что для большинства людей добывать золото – это тяжкий и часто бесплодный труд и мучение. Многие кладут на это дело всю жизнь и в конце концов все теряют. Ему же всегда удавалась игра. Всю жизнь золото притекало и ласкалось к нему. Даже если он его отталкивал, оно возвращалось с другой стороны. Иногда он сам уставал от своего везения, и порою золото становилось для него чем-то пугающим. Оно само домогалось его, хотело принадлежать ему и никому другому; оно оседало в его ящиках и кассах, а оттуда бежало по свету, как его верный слуга. Да, золото возлюбило его и перешло в его власть. Но что станет с ним в тот недалекий уже час, когда, не обуздываемое более его руками, оно свободно потечет в мир?

Короткий, но чудовищный по силе приступ кашля так сотряс его тело, что ему показалось – вот и все, подступила смерть! Когда кашель прошел, платок был красным от крови. Глядя на темные, влажные пятна, он удивился, что до сих пор еще жив. Ему вдруг почудилось, что он уже давно перешел за порог своей жизни, и только умирание почему-то затянулось. Высокий рабби Лоэв, светоч диаспоры, знамя Израиля и несравненный мудрец своего времени, однажды ночью сидел с ним в своей комнате и читал ему из священных книг, где начертаны тайны Бога; и вот восковой огарок, освещавший комнату, догорел до конца, замигал и стал гаснуть, а больше в доме рабби не было свечки. И тогда рабби Лоэв произнес над угасшим огарком волшебное слово и заклял воск десятью именами Бога, повелевая ему не гаснуть, и тот повиновался, и светил ровным и ясным светом до тех пор, пока не взошла заря, и лишь тогда угас. Не подобен ли он, Мордехай, тому огарку? «Почему же Господь не дает мне угаснуть? Для чего я Ему еще нужен? – спросил он себя, вновь взглянув на промокший от крови платок. – Для чего я живу на свете?»