Книга Снег Святого Петра. Ночи под каменным мостом, страница 38 – Лео Перуц

Бибиш коснулась ладонью моей руки и прошептала:

— Что с вами? У вас плохое настроение? Праксатин уже вытащил из кармана карты.

— Ваше преподобие, – обратился он к пастору. – Партийку в trente-et-un шутки ради? Вы ведь не откажетесь? Я буду держать банк.

— Вы очень устали? Или у вас какая-нибудь неприятность? – тихо спросила меня Бибиш.

— Нет уж, вы меня извините, но я играть не стану, – сказал пастор. – Прежде я, бывало, поигрывал по вечерам в скат с моими мужичками или в пикет с помещиком. Но теперь…

— Я играю и в пикет, – поторопился заметить русский.

— Я хочу быть вполне откровенным. Мои материальные обстоятельства не позволяют мне более рисковать возможностью проигрыша в карты. Даже в том случае, если играют по самой маленькой. Видите ли, у меня каждый грош на счету.

Пастор говорил правду. Я уже слышал о том, что на свои скромные доходы он содержит многодетную семью брата, недавно уволенного со службы. Для того чтобы как-то свести концы с концами, он сдал почти все комнаты своего дома Бибиш, а сам ютился чуть ли не на чердаке. В той комнате, где Бибиш устроила лабораторию, красовавшиеся на стене распятие и запечатленное неизвестным художником «Святое семейство» с удивлением взирали на колбы, реторты, электрические трубочки, лакмусовую бумагу, комья ваты и наполненные желатином мисочки.

— Ваше преподобие, в том случае, если проиграете, вы всегда можете выдать мне долговое обязательство, – предложил русский.

— Это значило бы злоупотреблять вашей любезностью, – заметил пастор с легкой усмешкой. – Долговое обязательство, снабженное моей подписью, представляет собой меньше ценности, чем чистый лист бумаги. Нет, право, мне не хочется играть.

Русский спрятал карты обратно в карман.

— В таком случае, ваше преподобие, возьмите еще кусочек этого пирога, – сказал он. – Он начинен толченой сиренью и ежевичным вареньем. Да и вам, доктор, следовало бы его отведать. Этим вы окажете мне большую честь. Это мое собственное «креасьон»^[10], работа моих рук. Вы должны знать, что мы празднуем сегодня, так сказать, «знаменательное событие».

— Да, – подтвердил пастор. – Мы тут устроили небольшое импровизированное празднество.

— Дело в том, – продолжал Праксатин, – что сегодня ровно год с того дня, как наше одиночество украсилось появлением Каллисто. Каллисто, разве я не отдал вам свою душу в первый же момент, как увидел вас?

— О да, вы мне ее тотчас же поднесли, – сказала Бибиш, – и она, должно быть, и по сию пору хранится под стеклянным колпаком в лаборатории, если, конечно, не испарилась с того времени.

В ее словах было нечто такое, что пристыдило меня и заставило покраснеть. Разве я, в свою очередь, не «поднес ей свою душу» в первый же момент, как увидел ее? С первого дня мысли мои беспрестанно витали вокруг нее. Ей это было известно, я сам ей в этом сознался. Но раньше я был горд и сдержан. А теперь? Без малейших усилий, несколькими словами, одним подаренным мне взглядом она сокрушила всю мою гордость. Она видела, что я безоружен, и это доставляло ей искреннее удовольствие. Иногда ей нравилось заставлять меня верить в то, что я представляю для нее известный интерес. Но эту веру она внушала мне на какое-то мгновение, после чего неизменно ускользала от меня, как фокусница. Почему же мне стало ясно только сейчас, что ее насмешки относились вовсе не к князю Праксатину?