Книга Снег Святого Петра. Ночи под каменным мостом, страница 48 – Лео Перуц

— Что с тобой? Кому здесь быть, кроме нас? Не думаешь ли ты, что я позволю целовать себя при свидетелях? Здесь ты и я – разве тебе этого недостаточно?

— Но здесь кто-то только что говорил. Я ясно слышал чей-то голос.

— Ты сам и говорил, – сказала Бибиш. – Ты что, не помнишь? «Как можно быть таким неуклюжим!» – сказал ты. Ты сам. Неужели ты забыл? У тебя, наверное, совсем расшатались нервы. Ты только погляди, что мы натворили!

Она указала на пол, где валялись осколки стекла.

— Ничего, беда невелика, – заметила она. – Это всего лишь чашка бульона для разведения бацилл. Заруби себе на носу: в лаборатории целоваться не полагается. Жутко даже подумать, что могло произойти, если бы мы, не дай бог, разбили склянку с культурами… Не надо, я сама подберу.

— Бибиш, – спросил я, – а что такое «пожар Богоматери»?

Она посмотрела на меня с изумлением.

— А ты откуда знаешь о «пожаре Богоматери»?

— Я вообще о нем ничего не знаю, – ответил я. – Эти слова я только что слыхал от тебя, и они никак не хотят выйти у меня из головы. Ты говорила о своей работе, а потом упомянула о «пожаре Богоматери».

Она вдруг ужасно заторопилась и увела меня из лаборатории.

— Вот как? Я упомянула о «пожаре Богоматери»? Не знаю, имею ли я право об этом говорить. Да теперь уже и чересчур поздно. Тебе пора идти, голубчик. У тебя нет шляпы? А где твое пальто? Выходить в такой холод без пальто – это ужасное легкомыслие! Нет уж, мой милый, за тобой действительно необходимо следить как за ребенком.

В этот день я стоял в темноте у окна своего кабинета и смотрел на проезжую дорогу.

Шел снег. Тонкие белые хлопья бесшумно и легко падали наземь. Предметы утрачивали свои очертания, становились чуждыми и призрачными. Стая ворон, каркая, поднялась с рябины, и сейчас же вслед за этим на дороге показались быстро несущиеся сани. Ими управлял Федерико. Я узнал его только в тот момент, когда он, проезжая мимо, слегка приподнялся и, здороваясь, повернул ко мне лицо. Когда он скрылся за поворотом, перед моими глазами вдруг снова встало неотвязно преследовавшее меня лицо готического барельефа из антикварного магазина в Оснабрюке. Я не знаю, как это произошло, но мне внезапно стало ясно то, чего я так долго добивался, роясь в своей памяти: я понял, что представляла собой эта мраморная головка и почему мне была так знакома ее странная, нездешняя улыбка. С необычайной силой непосредственного переживания я вспомнил, что эта головка являлась частью плохой копии того мощного барельефа на Палермском соборе, на котором был изображен во всей своей славе последний римский цезарь и триумфатор – последний император из рода Гогенштауфенов.

Столь искусно возведенное школьным учителем здание лжи и клеветы рухнуло легко и бесшумно, подобно сыпавшемуся с крыши снегу. Я облегченно вдохнул, освободившись от давившего на меня кошмара. Все, что он мне рассказывал о Бибиш, о бароне и о происхождении Федерико, оказалось сплошной ложью. В юношеском лице Федерико были запечатлены грозные и величественные черты Фридриха Барбароссы^[24], его знаменитого предка, некогда потрясшего весь мир и ставшего предметом всеобщего преклонения!

Солнце садилось за тяжелыми темными тучами, окрашивая их в фиолетовый, пурпурный, ярко-желтый и медно-зеленый цвета, и мне казалось, будто они охвачены пламенем. Никогда еще до той поры мне не случалось видеть таких красок на небесном своде. И тут мною овладела странная мысль – мне показалось, что это сверкание и сияние, это фантастическое вспыхивание и угасание ослепительных красок на вечернем небе было какою-то придуманной Бибиш игрой, носящей название «пожар Богоматери», и что оно исходило не от лучей закатывавшегося солнца, а снизу, от нее, из той маленькой полутемной комнаты, в которой она меня поцеловала.