Книга Куда мы денем тело?, страница 21 – Кен Джаворовски

В нашем доме я прожил всю жизнь, но мама не всегда жила в нем. Она выросла в особняке в восточной части города, там было семь спален, пять ванных комнат, гараж на три машины и много земли. Когда мы проезжали мимо, мама говорила: «Ах, наше старое поместье». А когда возвращались в наш куда более скромный дом, она говорила: «Как пали сильные». Она слегка смеялась, но не гоготала, потому что в ее словах звучала грусть.

Наша семья, Гроувы, когда-то много чем владела в Локсбурге. У нас была химическая компания и несколько других предприятий, но они закрылись, когда закрылись угольные шахты. Мама продала большой особняк и переехала туда, где мы живем сейчас, – в крошечный домик: моя комната и старая комната Грега наверху, а мамина внизу, рядом с кухней. У нас осталось еще одно владение: склеп, который Гроувы построили еще в 1920-х годах, когда были богатые. Мама однажды сказала: «Я родилась в особняке, а когда умру, поселюсь в особняке навечно». Она имела в виду тот, что на кладбище: он вдвое больше нашего сарая на заднем дворе и сделан из камня.

Я ходил в склеп вместе с мамой. Она отпирала дверь большим ключом, и мы сидели внутри, в прохладе, и говорили папе «привет», будто он был человек, с которым можно поговорить, а не просто тело в стене. «Рид здесь, со мной, – говорила мама. – У него все хорошо. Он очень похож на тебя: такой высокий!» Потом вытирала пыль с медной таблички, на которой стояли его имя и даты рождения и смерти. За этой медной табличкой лежал папин гроб. Перед уходом мама просила меня выйти на улицу, чтобы поговорить с папой наедине. Я ходил вокруг склепа – десять шагов на десять шагов на десять шагов на десять шагов – и иногда, проходя мимо двери, слышал, как она шепчет папе, что скучает по нему, и говорит: «Присмотри за нашими мальчиками, если сможешь».

Иногда три мили от дома до кладбища мы шли пешком. По дороге почти все маму узнавали, она останавливалась поговорить, и это могло длиться часами. Если в Локсбурге не знаешь всех лично, по крайней мере, ты о них слышал, знаешь, кто из какой семьи. Даже если ты с кем-то не знаком, все равно здороваешься, и тебе отвечают, а потом спрашивают о делах и начинается разговор о погоде.

Но в этот день я шел по нашей улице к Фредерик-авеню, и несколько человек, увидев меня, вместо того чтобы поздороваться, на миг замирали, а потом молча отворачивались. Я знал, это они думают о том, что случилось с мамой. Об этом написали статью в «Локсбург лидер».

— Гребаный убийца! – крикнул кто-то из ржавого «форда», что несся по улице Мур. И высунул руку с поднятым средним пальцем. Через пару кварталов мимо проехал белый пикап, и водитель заорал:

— Кто у тебя на очереди, дегенерат?

Я шел мимо заброшенных домов, их было много. Они пугали, но так, будто это страшное тебя не касается. Как в кино – вроде и страшно, но в любую минуту можешь встать и уйти. В Локсбурге заброшенных домов полно на каждой улице; их построили, когда вовсю работали шахты и сталелитейный завод и многие переезжали сюда на заработки. А потом большинство уехало, а дома остались. Мама сказала, если придумаем, что делать с этими пустыми домами, снова станем богатыми.

Когда-то в городе жило двадцать тысяч человек, значит, пятнадцать тысяч уехали, а остальные только и говорят об отъезде. Но мне Локсбург нравится. Мне нравится, что улицы идут под прямым углом и все легко найти. Мне нравится, что основная часть города – всего три мили в ширину, это немного, так что если и заблудишься, то ненадолго. Мне нравится, как холмы на севере весной и летом зеленеют, кажутся загадочными, будто там – другой мир.