Книга Грехи маленького городка, страница 80 – Кен Джаворовски

— Я не играю ни в какие игры.

— Это хорошо. Так когда я получу снимки?

— Завтра.

— Я тебе позвоню с утра.

— Лучше ближе к полудню, – попытался я. – Знаете, чтобы я успел добраться до тайника и все такое.

Ему не понадобилось угрожать или изображать из себя крутого. Я давно заметил, что большинство ребят, которые много выпендриваются, на самом деле просто ничтожные засранцы. Опасаться надо спокойных и молчаливых.

Священник направился к двери, но прежде чем он успел выйти, я выкрикнул:

— А как же деньги?

— Кое-что ты получишь, – кивнул он.

— Может, аванс? Понимаете, на случай, если мне понадобится взять такси, с моей-то ногой, купить еды или еще чего.

Он открыл кошелек, вытащил купюры (двести долларов, как выяснилось потом, когда я их пересчитал) и позволил деньгам спланировать на пол рядом со мной. А затем распахнул входную дверь.

Прежде чем выйти, отец Глинн еще раз оглядел меня – потрепанного, бесполезного наркомана в завязке. Я заметил его отвращение. Высокомерная самодовольная улыбка преподобного означала, что он победил, что он и ему подобные всегда выигрывают и, если потребуется, он готов снова и снова мне это демонстрировать. Его ухмылка вынудила меня немедленно отказаться от замысла привлечь полицию. Такие мерзавцы неизменно находят способ откреститься от своих преступлений. Но преподобный сам подписал себе приговор, когда я увидел в его альбоме фотографию мальчика с синдромом Дауна. А потом месть стала для меня личным делом, когда отец Глинн заявился сюда, где когда-то жила моя семья, и стал трогать вещи, которых касались любимые мной люди.

Тем временем священник вышел из дома. Слышно было, как завелся двигатель машины, как потом она уехала.

Через несколько минут я сумел принять сидячее положение. Скотч размок от крови, которая просачивалась наружу; если рана и начала затягиваться, все пошло насмарку, когда извращенец наступил мне на икру. Однако был здесь и один плюс: из-за мучительной боли в ноге последствия удара по лицу почти не чувствовались. Я ощупал физиономию: под обоими глазами появились припухлости, которые завтра превратятся в черно-фиолетовые синяки, если еще не превратились.

На то, чтобы встать, ушло полчаса. Первые десять минут я забирался на диван. За следующие десять минут успел подняться, с воплем шлепнуться обратно, совершить еще одну попытку встать и снова упасть. Когда мне наконец удалось выпрямиться, я открыл входную дверь, чтобы выйти на крылечко. Легкий ветерок успокоит мои раны.

Оказавшись на крыльце, я не стал садиться: у меня были существенные сомнения, что потом удастся встать. Вместо этого я навалился на перила и принялся смотреть на наш квартал. Горели уличные фонари, и хотя я уже несколько лет не курил, сейчас, пожалуй, высадил бы целую пачку, окажись она у меня.

Посреди квартала кто-то брел в мою сторону по улице, едва волоча ноги. Я узнал походку, еще не успев разглядеть лицо. Этого парня звали Дон, но ребята с заправки прозвали его Долдон. Ему было около тридцати, но двигался он как пенсионер с обострением геморроя. Не будучи под кайфом или вусмерть пьяным, Дон постоянно пытался что-нибудь продать соседям – таблетки с синтетическими опиатами, травку, приемник, якобы найденный им на улице, – или просто останавливался поболтать. Я старался держаться от него подальше, избегая ненужных искушений, но, встречая нас с женой и дочкой на прогулке, Дон немедленно приходил в восторг и сам словно становился ребенком. Давал пять Энджи, спрашивал, как у нее дела, потом приветствовал нас с Кейт обычным для Локсбурга восклицанием «Приветики!» и начинал делиться местными сплетнями. В некоторых городах есть записные местные пьянчужки. А у нас был Дон-Долдон, законченный полинаркоман-алкоголик.