Книга Темная флейта вожатого, страница 55 – Владимир Волков

Когда отряды ушли, над лесом застрекотал вытребованный Раскабойниковым вертолет. Он пролетел над лагерем и снова ушел в сторону бора. Мерное гудение двигателя успокаивало, вселяло надежду.

3

Стаев злился. Он сердился на родителей, на сотрудников лагеря, на жару – на все на свете. И в первую очередь – на самого себя. За свою самонадеянность, самоуверенность, за лень. Потому что поспешишь – все разворошишь, а без труда не вытащишь и лягушку из воды, как говаривал его давнишний наставник. А он не приложил должного труда. Не стал слушать внутренний голос, не доверился интуиции, которая подсказывала ему: все не так просто.

Полагаясь на свой богатый опыт, он выявил определенные закономерности, тут же выстроил (а скорее выдумал) удачную версию и положился на ее правильность, но не потрудился проверить. Надеялся, как говорится, пролететь на ша́ру. Не вышло. А ведь все так удачно складывалось, на первый взгляд. Сочиняя версию о сговоре Кима и Половняка, Стаев ощущал несостоятельность своих рассуждений, как бы красиво и логично они ни звучали. Чего-то не хватало в цепочке доказательств. То и дело в ушах звучал настойчивый голос вожатого, который повторял, как будто напоминая: «Я просто играл им на флейте…» И с каждым новым повторением фраза приобретала все более зловещий оттенок.

И теперь, сопоставив еще раз все факты, следователь Стаев злился на себя. Ведь он нарушил основной закон ведения расследования, который сам же и призывал соблюдать. Он строил свою версию на догадках, на вероятностях, игнорируя вещдоки и обстоятельства, потому что они не вписывались в ту картину, которую он создал в своем воображении. Рисунки, сожженная книга, тетрадь вожатого, его слова в изоляторе – все это он отринул, отбросил за ненадобностью и не потрудился изучить даже основные улики. А все почему?

Забыл одну простую вещь: ведь он был, да и оставался, по сути своей, – настоящий советский сыскарь. Пусть перекованный, переделанный, но все же человек, прошедший горнило социалистической системы воспитания, окончивший нормальный советский вуз и прошедший хорошую практику в МВД. И учили его профессионалы своего дела, которые старались не за деньги, а работали на совесть. Он вспомнил своего бывшего наставника – ловкого еврея Гоффа, который натаскивал лейтенанта Стаева на заре его карьеры после окончания Высшей следственной школы.

Гофф настаивал на том, что нужно принимать во внимание все факты, складывать их в единую картину. А если хотя бы один не вписывался, нужно было отбрасывать версию и начинать все сначала. Ох не порадовался бы сейчас Гофф, наблюдая за своим учеником. А ведь долгое время Стаев считался одним из самых толковых ребят и почти превзошел своего учителя. И смог бы, если б не проклятые «лихие» девяностые.

Тогда сыщицкий талант, нюх, профессионализм вдруг оказались больше не нужны. Стали востребованными другие качества: пронырливость, приспособляемость, угодливость, покладистость, понимание желаний начальства. Гофф так и не смог «перековаться». Какое-то время он пытался работать по-старому: шел наперекор всем, гнул свою линию, делал «как положено», а не «как нужно», и все чаще входил в конфликты с высокими чинами. В конце концов его уволили из органов при первой возможности. Еще говорили: скажи спасибо, что не убили и не посадили. Стаев и еще несколько таких же отщепенцев какое-то время боролись с новой системой. И проиграли. Одни ушли сами. Других выдавили с насиженных мест. Двоих особо строптивых даже отправили за решетку по сфабрикованному делу в назидание другим. Пришлось выбирать: или-или.