Книга Серийный убийца: портрет в интерьере, страница 122 – Александр Люксембург, Амурхан Яндиев

Да, Света, первый снег — это радость и праздник, — сказал я как-то сонно и грустно.

Зима. В окно я увидел побледневшую за ночь улицу Энтузиастов и в стороне — пустырь, весь в белых бугорках. Вчера еще серые, голые сучья деревьев и елочек лохматые треугольники были сейчас опутаны белыми одеждами. Выпал снег, и сразу все стало белым, чистым, блестящим. Даже воздух имеет что-то легкое, голубое, неповторимое в это время.

«Красиво, дядя Вова?» — «Красиво». — «А давайте с утра пойдет в город погуляем». — «И, наверное, жвачки много накупим?» — вопросительно говорю я. К окну неслышно подошла Женя и добавила: «И всю квартиру мне своими жвачками обклеите и на пол набросаете, а я потом соскребай ваши жвачки». Света поняла намек в её адрес, и радость с лица вся спала. «Такое утро, мама, испортила», — плаксиво сказала она и, опустив голову, выскочила из комнаты. Женя посмотрела в окно, потом на меня и вдруг прижалась к моей груди. «Когда же теперь ждать тебя из этих долбаных Шахт?» — негромко, почти шепотом спросила она. Я поцеловал её в голову, вдыхая залах мягких и пушистых волос: «Не знаю, Женя, не знаю, может быть, скоро. И провожать меня сегодня не надо. Я сейчас к матери поеду, хоть поговорю на прощание, а то две недели живу в Волгодонске, но с матерью так и не поговорили». «А что тебя в Шахтах держит? Приезжай и живи здесь. Или у тебя там женщина есть? Есть, да? Дура я, наверное, что задаю тебе эти вопросы. Если б не было, ты б туда и не рвался. Верующая хоть или мирская?» — спросила Женя, повернувшись к окну, будто что-то там увидела. Я молчал, не зная, что ей ответить. «Смотри, не запутайся в бабских юбках». — «Не беспокойся, не запутаюсь. Что у меня, гарем, что ли?» Женя повернулась ко мне и насмешливо передразнила: «Гарем! И там, и здесь! Ты что думаешь, я не почувствовала в ночи на днях, что у тебя пустые яйца? Ты расскажи какой-нибудь девочке, но не мне. Не говори ничего, а то мы с тобой поссоримся. Иди лучше умойся, оденься — и на кухню. Позавтракаем, у меня уже все готово и стынет».

За завтраком Светланка ошарашила неожиданным вопросом: А вы любите маму, дядя Вова?» У Жени выпала из руки вилка, ударилась о край тарелки и полетела на пол. «Сиди, мама, я подниму, — и Светланка прыгнула со стула и нырнула между моим и Жениным стулом к столу. Мы посмотрели друг другу в глаза, но, не выдержав моего взгляда, Женя отвела глаза в сторону. Её лицо вспыхнуло, зарозовело от прихлынувшей крови. Посмотрел я на суетившуюся Светланку, которая как ни в чем не бывало бросила вилку в раковину и, достав со стола другую, положила около Жениной тарелки и, умостившись на стуле, продолжила свой завтрак. Женя выпрямилась, положила руки на стол, сосредоточилась и, глядя куда-то мимо тарелки, спокойно произнесла: «Мы с дядей Вовой друзья», — со строгостью в глазах посмотрела на дочь, спросила: «Ты меня поняла, Света?» «Да! — как-то недоуменно ответила Светланка и добавила: — Я, когда вырасту, тоже буду дружить с мальчиками».

Прощались не сочно.

— Ладно, уезжай в свои Шахты. Приедешь — не выгоню. Заразы не подцепи там, будь аккуратней с бабами. Не мне учить тебя, сам асе поймаешь. До свидания, Вовочка.

Атмосфера отчуждения сгущается в этой сцене. Устами ребенка, задающего невинный и наивный вопрос, рассказчик умело вводит в повествование давно назревшую проблему — необходимость переоценить роль Жени в своей жизни. И в результате этой переоценки она сходит на нет. Слишком слаба, покладиста, податлива и наивна она.