Книга Серийный убийца: портрет в интерьере, страница 156 – Александр Люксембург, Амурхан Яндиев

Какому-то психологу или социологу еще, возможно, предстоит дать объяснение странной роли речки Грушевки в тех кровавых драмах, которые разыгрывались в последние десятилетия на её берегах. Чем объяснить, что эти места оказались столь притягательными для самых страшных и жестоких маньяков нашего времени? Почему в непосредственной близости отсюда обосновался в купленном им домике Андрей Чикатило, совершил там первое свое убийство и именно к этой речке направился хоронить убиенную девочку? Почему и в дальнейшем он возвращался к Грушевке? Почему и Муханкина потянуло сюда? Потому ли, что он стремился следовать по стопам Чикатило, желая превзойти его? Это вполне возможно, если учесть высказывания самого Муханкина. Но, может быть, в самой этой местности есть нечто такое, что стимулирует её криминогенный характер?

Встреча с Левченко дала новое направление планам Муханкина, хотя это, наверное, стало очевидно для него не сразу. Не забудем, что в происшедшем был немалый элемент случайного. Он не мог знать заранее, что на улице ему попадется пьяница Сергей и тот приведет его в дом своей любовницы Елены, что там они выпьют все вместе и возникнет пьяная ссора, которая вызовет такой приступ агрессии, что произойдет убийство.

Быть может, убийство Сергея У. было единственно реально непредумышленным во всей серии. Само по себе оно не было нужно Муханкину, но когда все произошло — и так, что он понял, в какой мере Елена Левченко находится в его власти, то даже ненужная смерть задним числом обрела немалый сущностный смысл. Никогда он, наверное, не чувствовал такого сладострастного желания совершить половой акт с женщиной, как в ту страшную ночь, когда труп Сергея лежал за запертой дверью. Это было новое для него ощущение. Подумать только: он убил человека, его только что остывшее тело совсем рядом, а его дрожащая от ужаса, почти лишившаяся дара речи женщина в одной постели с тобой, и можно делать с ней что угодно: она все выдержит, все стерпит, разве что задрожит еще сильнее мелкой дрожью, потому что знает, насколько человеческая жизнь ничего для тебя не значит и как легко тебе будет, если что, подвести под ней жирную финальную черту. А рядом, в соседней кроватке, безмятежно посапывает её маленький сын, и она нет-нет да и стрельнет глазом в его сторону и, наверное, мысленно повторяет: «Нет, нет! Боже, только не его!»

Подобное соединение воедино нескольких факторов: стимулирующе действующего мертвеца (за которым нет нужды отправляться на кладбище), ребенка, чья судьба, можно сказать, реально оказалась в его руках, и насмерть перепуганной женщины, еще не оправившейся от шока, боящейся и за собственную жизнь, и — особенно — за жизнь сына, позволило маньяку испытать то чувство беспредельной власти, о каком он даже не смог бы помыслить прежде. Чувство власти было даже более пьянящим, чем половой акт с этой «замарашкой». Не случайно он оказался единственным в своем роде. Важнее казалось другое: заставить её стать непосредственным соучастником и свидетелем последующих актов насилия, убивать и, убивая, наблюдать за тем, как поведет себя она, как задергается её лицо, затрясутся руки, как она начнет нервически дрожать, примеряя ситуацию на себя, подставляя себя на место очередной жертвы, как подумает: «А ведь в следующий раз он и со мной может так», — и, подумав, покроется от ужаса холодным потом и, отогнав неприятную мысль, станет прислуживать — смиренно, подобострастно, ретиво, надеясь, что зверя можно ублажить, убаюкать, успокоить. Она станет подольщаться к нему всеми мысленными способами. И всякий раз, когда он с заметной брезгливостью оттолкнет её от себя, показывая тем самым, что как сексуальный объект она более его не интересует, она, не понимая подлинных мотивов его отвращения к возможной близости, будет мысленно трястись от страшного предположения, что, может быть, уже сейчас, вот сейчас…