Книга Серийный убийца: портрет в интерьере, страница 17 – Александр Люксембург, Амурхан Яндиев

Разумеется, подобный эпизод мог быть в жизни любого мальчишки. Теоретически он мог бы случиться и с Муханкиным. Но не так для нас важно сегодня, является ли он стопроцентным плодом воображения или только повернут в нужном рассказчику ракурсе. Куда существеннее сам факт использования его в полемических целях.

Жизнь Володи только-только начиналась, но она уже стремительно шла под откос. Неуправляемый, озверевший мальчишка вот-вот должен был превратиться в официально зарегистрированного несовершеннолетнего правонарушителя. Ждать оставалось недолго.

К десяти-двенадцати годам образ жизни Владимира Муханкина вполне определился. Никому не подчиняясь и никого не боясь, он вёл полукочевую жизнь, то и дело исчезая из дома.

Я продолжал убегать из дома и домом своим считал землянки, которые рыл и жил в них. Там находили меня, и в лесополосах находили. Убегал я за сто километров в город Зерноград, и там меня ловили те, кто учился от колхоза в сельскохозяйственном училище. И через КПЗ милиции прошёл. Помню, в комиссии по делам несовершеннолетних работала Любовь Андреевна, если память не изменяет. Я её просил, чтобы она поговорила с родителями, чтобы они меня не били. А им было до лампочки. Так получалось, что где-то что-то случится, и бегут к матери, выговаривают, что кроме её сына никто не мог за ту или иную беду отвечать. И без разбора меня колошматили постоянно. Я уже, наверное, и привыкать стал к побоям и к тому, что меня ненавидят. Я как шакал жил: как где кому попадал на глаза, так меня и пинали. А пинали, били все, кому не лень.

До сих пор все вроде бы ясно. Но дальше следует вывод-добавление, требующий нашего особого внимания.

Я себе, помню, сделал землянку на кладбище, и там меня никто не находил. Это было самое надежное моё убежище в любое время года.

Характерное признание. Если Муханкин не вводит нас в заблуждение (а зачем ему, спрашивается это?), то выходит, что его некрофильские пристрастия заметно прогрессируют. Ему уже недостаточно выкапывать из земли зловонные кошачьи останки, а хочется подолгу находиться в средоточии трупных, кладбищенских запахов. Рассказчик, правда, не расшифровывает своих истинных мотивов, но, скорее всего, лишь потому, что недоучитывает степени сообразительности своих будущих читателей.

Вернемся, впрочем, к тому, как развивались события.

Потом перед спецшколой для трудновоспитуемых детей я связался с семьей алкашей, жившей в самом конце хутора, в последней хате. Кличка их была «Пастушка и пастух», и были у них сын и дочка. Их сын был моих лет (12 или 13 лет). Мы с ним лазили по погребам и воровали еду, самогон и кое-какие вещи. Какая-то бабушка увидела, как я, «Пастух» и его сын украли из её курятника кур, и заявила в милицию. Меня поймали и повезли в Зерноград. Взяли показания и отпустили домой.

Ездили мы на следствие с матерью. Потом был суд. «Пастуху» дали лет пять за все подряд, а меня и его сына начали готовить в спецшколу. Но сначала в горсовете была комиссия, и мать того пацана лишили материнства [т. е. родительских прав], а мою не лишили, но решили отправить меня на перевоспитание в спецшколу для трудновоспитуемых детей.

Помню, как за мной приехал в колхоз милиционер на мотоцикле. Нашли меня на колхозном элеваторе, где я отдельно от своего класса перебирал початки кукурузы. И отвез меня милиционер в Зерноградскую КПЗ, а оттуда в Зерноградский детприемник. Было мне 12 лет, а ростом я был немного выше метра. Метровая линейка была почти наравне со мной. В детприемнике я просидел долго, и, что характерно, он чем-то напоминал тюрьму. Для детей оттуда сбежать невозможно. Там были свои порядки и режим похлеще, чем в тюрьме. И наказания в форме побоев, и карцер были, и одежда, как в колонии.