Книга Серийный убийца: портрет в интерьере, страница 30 – Александр Люксембург, Амурхан Яндиев

Настораживает, разве что, лишь одно: едва проскальзывающее раздражение, несколько неприязненная интонация, слегка прорывающаяся в расстановке акцентов. Но далее следует эпизод, который, быть может, вопреки намерениям рассказчика, вновь (после сна-фантазии о мучительной борьбе с материнским лоном) вводит тему опасности, исходящей от женщины.

Вспоминаю одну практикантку, которая после отбоя садилась на стул в дверях в умывальнике и наблюдала, как идёт уборка, и следила за тем, чтобы все сияло чистотой. Ну пацаны уберут свои назначенные санитаром места, а я, как всегда, и краны начищал до блеска и ложился спать последним, когда был уже полный порядок.

Глаза ведь не выколешь и не закроешь, и вот они время от времени нет-нет да и глянут этой даме между ног под юбку, а член в трусах торчит и не падает, хоть убей, ничего с собой сделать не могу.

Отметим, что сперва Муханкин повествует как бы о других, но тут же сбивается на первое лицо, выдавая тем самым личный характер фантазии.

А она мне говорит, чтобы я ей тряпку под ноги положил, нужно подошвы вытереть, нужно же уважать труд и соблюдать чистоту. Я ей кладу чистую тряпку под ноги, а глаза мои между ног у неё поневоле. Я встаю и вешаю тряпку на ведра, а она мне говорит: «Что это ты спрятал в трусы?» Я мнусь и говорю, что там ничего нет. Она же мне говорит возмущенно: «Тебе что, не ясно? Доставай то, что спрятал в трусы».

В общем, это недолго длилось: она посмотрела и обнаружила, что там ничего нет, а член торчит. «Да ты заболел, дружок, нужно идти в санчасть». И она отвела меня к медичке.

И чёрт его знает: о чем бы я ни старался отвлекающем думать, ничего не получалось. Только наполовину упал член, пока шли вниз, в санчасть.

Они, дамы, пошушукались между собой и говорят: «Давай, показывай свою болезнь». Пришлось снять трусы. Стали они его трогать и так дотрогались, что я чуть не кончил. Сами вид серьезный создают, говорят, что это не страшно, а сами вот-вот рассмеются. И без труда все это было видно. Тем более обидно, что какие-то мокрощелки дурью маются, как будто больше делать нечего было.

Медичка слегка помазала тампон мазью Вишневского, положила в мешочек с лямками и надела мне на яйца, и на поясе лямки завязала. «Завтра, — говорит, — снимешь и выбросишь, болезнь твоя излечима, никто еще от этого не умирал. А сейчас дуй спать».

И опять на другой, на третий и т. д. дни я вечный дежурный умывальника, а процесс-сеанс продолжается, только девка была без трусов и я уже видел там между ног всю её прелесть. Однажды она завела меня в подвал под корпусом, где были какая-то наглядная агитация, кровать, стулья и разный хлам. Села в кресло и начала объяснять, что она может сделать так, что я буду ходить вне отряда в столовую, строевая меня касаться не будет, убирать мне ничего не придётся, никаких нарушений и ничего лишнего, никто меня не тронет и т. д. Давай, говорит, ты мне сделаешь хорошо, а я тебе в ответ блага, и предложила целовать себя в ноги далеко выше колен и еще выше, а сама ноги раскинула на подлокотники кресла, все между ног было открыто и чисто, и она меня направила так, как ей было удобно, дергалась и стонала.

Я сначала боялся, думал, что ей плохо, а она говорит: «Хорошо, давай, не отвлекайся», — и продолжалось это долго. После процедуры такой она, конечно, предупреждала, чтобы я, не дай Бог, не проболтался. «А то сам себе хуже сделаешь», — говорила она.