Книга Серийный убийца: портрет в интерьере, страница 85 – Александр Люксембург, Амурхан Яндиев

Приняв ванну с хвоей, я вернулся в комнату и лег в свежую постель. В пастырском старинном доме было просторно и уютно. Я себя чувствовал свободно и хорошо. Нина, приняв ванну, погасила везде свет и зашла в комнату, где я блаженствовал в постели, и спросила:»Выключить свет или ты почитаешь?» А я смотрел на неё и думал: и несимпатичная, и некрасивая, сквозь ночной халат вижу её насквозь, под ним ничего нет из нижнего белья, груди как-то подрагивают, набухшие кончики их выдавливаются через халат, дыхание не ровное, в голосе дрожь, и глаза непонятно что говорят, но вижу, что рассматривают, изучают моё тело с множеством татуировок. Я посмотрел на неё снизу вверх, подчеркивая взглядом все части её тела. «Тебя смущают мои росписи?» — спросил я Нину, на что она ответила: «Нет, но тебе не было больно?» «Больно, — говорю я, — но это было много лет назад. Теперь жалею, что стал уродлив, но в этом я сам виноват. Да ты выключай свети не обращай на меня внимания, а то ночью кошмары сниться будут». — «Не думаю, что это будет так. Я хочу понять, о чем ты думаешь и что говорят твои глаза. Они сейчас говорили, я это видела». — «Милая Нина, туши свет и ложись спокойно спать».

Свет погас, но с улицы от фонарей комната освещалась неплохо, и глаза быстро привыкали к полумраку. Нина подошла и присела на край кровати, придвинулась ближе, склонилась надо мной, шепотом спросила: «Вова, кто ты есть на самом деле? Ты ведь не тот человек, за которого себя выдаешь. Я никому ничего не скажу. Ты ведь неверующий, правда? Тебе, наверное, плохо жить? Что тебе нужно? Зачем ты среди нас? Я же видела, что сестры, когда обмолвились с тобой одним-двумя предложениями, как под гипнозом были и в лице менялись. И я чувствую, что-то исходит от тебя. Ну скажи что-нибудь. Не молчи». — «Я, Нина, не человек, убили меня давно в детстве. Я полная чаша или сосуд смертоносного яда, зла и ненависти. По Библии, я порождение дьявола, я слуга его всю жизнь и раб его. Я никому из вас не причиню зла, так что живите спокойно и дышите глубже. Мне все равно, скажешь ты кому об этом разговоре или нет. И если меня начнут допекать тем, что мне вдалбливают: грешник, ад, сатана, муки в аду, — то я, действительно, могу перевоплотиться в дьявола и зарычать. Но, скорей всего, я уйду к баптистам, может там меньше лицемерия и всяких устрашений преисподней. Из-за каких-то тварей, которые до меня что-то натворили, в вашей церкви на меня смотрят с подозрением, вроде бы я у вас что-то украсть хочу».

Нина закрыла мне рот рукой и шептала: «Это не так, так нельзя говорить, ты неплохой, ты хороший, только много пострадал в жизни, но это пройдет, ты, главное, не нервничай, успокойся, все у «тебя будет хорошо, вот увидишь». Я почувствовал на своей груди прикосновение её горячих грудей через тонкий халат и левой рукой незаметно развязал стягивающий его бантик пояса. «Тебе не кажется, что уже час поздний?» — спросил я у Нины. Она спохватилась хотела встать, но я её удержал. «Скажи мне «да»». — «Зачем?» — «Потому что я не скажу тебе «прошу»». — «Странно, Володя, ты говоришь. Ну ладно, да».

Я поднял и откинул с себя одеяло и подвинулся дальше от края постели. Нина вскочила, и в это мгновение разошелся в две стороны не халат и обнажилась её нагота. Один край халата я держал в своей руке. Она опять села на кровать ко мне спиной и громким шепотом говорила, что она не может этого сделать, и закрыв лицо руками, опустив голову, шептала: «Нет, Вова, я не могу, ты меня прости. Я не могу… Этого не должно быть…. Ой, какая я дура, я не думала, что так будет, так получится. Как стыдно. Отпусти меня, Володя». — «А я тебя и не держу. Кто я такой, я тебе сказал, а теперь иди в свою комнату».