Книга Хрустальная ложь, страница 325 – М. Эль

Люциан выдохнул. — Глава Андрес, стали бы мы рисковать жизнью собственного сына? Ответьте.

Эмилия отвела взгляд, подходя к своей матери, которая держала внука на руках. Адель тут же пережала ей Алана и отошла к маленькой Валерии. Она обязательно поговорит с дочерью чуть позже.

Американцы уехали в тот же день. В гробовой тишине. Амалия — с ледяным, отчуждённым лицом, её гордость была ранена, но она не показала этого. Люциан — с болью в глазах, похожей на предательство, его сердце сжималось от несправедливости. Виктор — тихий, серьёзный, его маленькие глаза были полны недоумения, он не понимал, почему «красивая синьора Эмилия» на него больше не смотрит, почему больше нет улыбок. тТот день был тяжелее любого сражения, любого суда, любого приказа клана. Он оставил глубокий, незаживающий шрам. Когда чёрные машины Энгелей закрыли ворота виллы Андрес, их глушители ударили по утренней тишине, словно похоронный звон. Эмилия стояла в центре сада — среди искорёженных тел, засохшей крови и разбросанных лепестков цитрусовых. Она держала Валерию на руках, прижимая дочь к себе, словно спасая от невидимой угрозы. Её рука, та, что ещё недавно так хладнокровно держала пистолет, теперь дрожала, выдавая внутреннее потрясение.

Киллиан тихо касался её плеча, пытаясь успокоить, но его прикосновение было бесполезным — она смотрела вперёд с пустым, но жестким, непоколебимым взглядом, словно её душа покинула тело.

— Принцесса… — позвал он, его голос был полон нежности и боли.

— Не сейчас, Лиан, — сказала она едва слышно, и её голос был похож на шёпот ветра.

И ушла в дом, оставляя его одного среди этого хаоса, с ощущением, что что-то необратимо сломалось.

Уже в машине, на пути к аэропорту, Амалия держалась идеально. Собрана. Горда. Ни единой дрожи в голосе, ни одного нервного жеста. Её лицо было маской совершенной невозмутимости. Но когда Виктор, утомлённый и напуганный, уснул у неё на коленях, её дыхание сорвалось. Она закрыла лицо рукой, пытаясь сдержать подступающие эмоции.

Капли слёз — редких, почти никогда не покидавших её глаза, свидетелей её несгибаемой воли — упали на тёмный кожаный салон, оставляя на нём влажные пятна, словно осколки льда.

Люциан, сидевший напротив, тихо пересел к ней и накрыл её руку своей, его прикосновение было тёплым, надёжным якорем.

— Ама… — позвал он, мягко, почти ласково, как никто другой не смел с ней говорить.

— Она думает, что мы привели опасность в их дом, — прошептала Амалия, её голос был надломлен. — Клянусь богами, Люци, я бы умерла, но не допустила бы, чтобы ребёнок пострадал. Мой или чужой. Малышка Лери, я ее так понянчить хотела…

— Она была напугана, — Люциан вздохнул, его взгляд был задумчивым, понимающим. — Любая мать…

— Я тоже мать, — её голос сорвался, прозвучав как крик отчаяния. — Виктор мог погибнуть. И Эмилия считает, что это наша вина. Что мы…

Она сжала зубы, не в силах продолжить, её гордость боролась с болью.

— Мы ещё вернёмся, — тихо сказал он, его голос был полон решимости, обещания.

Но Амалия покачала головой, её тёмные волосы разметались.

— Нет. Она не простит. Не после такого.

И впервые за столько лет брака Люциан увидел, как его жена плачет так, будто сердце колют тысячами иглами, будто её душа рвётся на части. Она потеряла… почти подругу, ту единственную, которая могла понять её, принять её силу без страха и зависти.