Книга Коллектор, страница 68 – Ульяна Соболева

В телефоне повисла тишина. Потом всхлип. Её голос сорвался.

— Он… он показал паспорт. Он сказал, что вы в больнице… и что всё срочно… я… я не знала… я не подумала…

Я больше не слышала. Не могла. Меня трясло. Меня ломало. Я оттолкнула калитку, вбежала внутрь, сорвав ноготь на ржавом замке. Коридор был тёмным, группы — пустыми. Застывшие игрушки, остывший воздух, ни одного живого звука. Я врывалась в комнаты, спотыкалась о стулья, заглядывала под столы, как будто ребёнок мог там быть. Я знала, что её нет. Я чувствовала это каждой клеткой кожи, но продолжала искать, потому что признать — значило сойти с ума. В одном углу, у стены, на детском стуле лежала её кофточка. Серая, с мишками. Я сама пришивала к ней пуговицы. Внутри, свернувшись, как змея, лежал листок.

"Ты думала, я вас не найду?"

У меня отказали ноги. Я опустилась на пол, обняв эту дурацкую кофту, и выла. Не кричала — выла, как животное, потому что слов не осталось. Только паника, боль, ужас и понимание: он забрал её. Он знал. Он нашёл нас. И теперь… она там. С ним.

Я стою перед этим серым, заспанным зданием, как перед расстрельной стеной. Пальцы вцепились в фотографию Аниты так, что ногти прокалывают плоть — но я даже не чувствую боли. Только звон в ушах, будто сирены кричат у меня внутри, и холод в груди — мерзкий, липкий, как разлитое молоко в тёплой машине. Мне страшно. До колик. До подташнивания. До того, что хочется развернуться и бежать — куда угодно, хоть в пропасть, лишь бы не сюда. Но я делаю шаг. И ещё один. Потому что мать не имеет права сдаваться. Потому что если не я, если не сейчас, если я сдохну раньше, чем найду её — она останется одна. Маленькая. Замерзшая. Без меня. И я вхожу.

За стойкой сидит мужчина, лицо которого будто слепили из мокрого теста — никакой воли, никакой жизни, только усталость и вечное «мне пофиг». На лбу блестит пот, глаза мутные, губы пережёвывают ручку. Он бросает на меня равнодушный взгляд, будто я пришла не искать ребёнка, а сообщить о краже куртки. Я подхожу. Протягиваю ему фото. Рука дрожит, но голос я заставляю быть стальным — срывающимся, да, но не молящим. Я не молюсь. Я заявляю. Потому что знаю. Потому что чую кожей. Потому что слышала этот голос в сообщении. Потому что мать чувствует. «Это моя дочь. Анита. Я знаю, кто её забрал. Его зовут Аслан Рамазанов. Он её отец. И он… он забрал её, как похититель.»

Он кивает. Медленно. Механически. Берёт фото, щурится, записывает что-то в компьютер. Ни удивления, ни тревоги, ни сраного сочувствия. Просто делает свою работу. А в глазах — дыра. Настоящая, чёрная дыра, в которую проваливаются мои слова, моя боль, мой страх. Он смотрит на меня, как на одну из сотни — очередную сумасшедшую, размахивающую детскими снимками. Как будто я не мать, сорванная на куски, не женщина, которую разрывает изнутри — а просто истеричка из новостей, та, над которой в комментах пишут «сама виновата, следить надо было».

А я стою. Дышу сквозь боль, будто в лёгких битое стекло. И понимаю: им плевать. Им всем. А значит — я одна. И значит, я пойду до конца. Даже если этот конец будет смерть. Его. Или моя.

Он откидывается на спинку стула, скрипит пластиковым сиденьем, устало трёт переносицу и смотрит на меня так, будто перед ним не мать, у которой только что вырвали сердце с кровью, а бухгалтерша, пришедшая пожаловаться на потерянный бланк. Губы его едва шевелятся, голос тянется вяло, как кисель, и я ловлю себя на том, что хочу врезать — чтобы очнулся, чтобы хоть что-то в нём дёрнулось.