Книга Коллектор, страница 97 – Ульяна Соболева

Я накинула пальто, шагнула к двери. Секунда — и его рука схватила меня за запястье. Хватка — как капкан. Глубоко, до боли, до кости.

— Отпусти, — сказала я, глядя на него снизу вверх.

Он медленно, очень медленно наклонился ко мне, и в его глазах не было ни гнева, ни жалости. Только дикая, рвущая изнутри боль. Он прошептал, почти выдохнул:

— Если уйдёшь… убей меня сначала.

Я застыла. Сердце пропустило удар. Он не кричал. Не давил. Не тряс. Просто смотрел, и в этом взгляде было всё: бездна, проклятие, рабство, любовь, которую не выносят живыми. Я не смогла дышать.

— Что? — выдохнула я, и голос дрогнул.

Он сжал запястье ещё сильнее.

— Убей меня, Вера. Потому что, если ты уйдёшь — я всё равно умру. Только медленно. Только, сука, до последнего вздоха.

Я хотела сказать что-то. Остановить. Ударить. Разорвать эту связь, но внутри уже всё плавилось. Он не давал мне уйти не потому, что был тираном. А потому, что без меня он рассыпался. Потому что сам не знал, как жить.

Я вырвалась. Но не убежала.

Мы оба стояли. На грани. Между любовью и гибелью. Между прощением и вечным адом.

Тошнота подкралась из ниоткуда. Тихо, предательски. Сначала я подумала — нервы, усталость, очередной виток безумия. Я ведь почти не ела, не спала, дышала чужим воздухом в чужой квартире, как пленница в золотой клетке. Сначала просто мутило по утрам. Потом голова закружилась так, что я чуть не упала в ванной. Всё поплыло. Ручка у раковины, кафель, отражение — смазанное, бледное, как будто я исчезала.

Я не сразу поняла, что именно не так. Всё внутри давно было нарушено, перемешано, изломано. Но организм оказался честнее, чем разум. Он знал раньше меня. И подал знак.

Задержка.

Я вспомнила — день, дата, неделя, вторая… и в животе будто ледышку положили. Он не защищался. Я — тоже. Потому что думала, что уже нечему зарождаться в этой пустоте. Думала, что ни одна жизнь не захочет расти внутри меня. Не здесь. Не сейчас. Не после всего.

Аптеку я заказала через курьера. Не могла выйти сама — Аслан ушёл, но охрана осталась. Мне даже шаг в сторону приходилось обосновывать. Я спрятала тест в кармане халата, дрожала, как будто крала у самой себя право на выбор.

Проверяла одна. В его ванной. У него дома. В его мире, где всё по линеечке, по правилам, под присмотром. Пластиковая полоска дрожала в руке. Я смотрела на неё, пока из воздуха не вытек весь кислород.

Две чёртовы полоски. Не бледные. Не сомнительные. Яркие. Уверенные. Жгучие.

Как он. Как его глаза. Как вся его жизнь, что ломает, рвёт, но держит.

Я не радовалась. Я не могла. Я просто сползла на пол и обняла себя, как утопающая. Сердце било в ушах, в горле, в ладонях. Это был конец. Или начало. Или… ещё одна тюрьма.

Я не знала, что делать.

Но точно знала — если он узнает, всё изменится. Навсегда.

Я хожу по квартире, как по камере. Стены подступают ближе, воздух с каждым вдохом будто толще, тяжелее, будто я глотаю вату. Пол скрипит под ногами, как будто тоже против, как будто осуждает. Меня бросает то в жар, то в ледяную дрожь. Я ловлю себя на том, что вслух считаю шаги — только чтобы не распасться.

Потом захожу в ванную и закрываюсь на щеколду. Сажусь на пол, прижимаю колени к груди, как будто могу свернуться в ту же точку, с которой всё началось. Лоб — к коленям, дыхание — рваное, будто изнутри выдирают что-то живое. Это не надежда. Не радость. Это страх. Плотный, вязкий, как гудрон. Страх быть снова не собой. Страх не выдержать. Страх жить ещё одну жизнь, если я свою не справила.