Книга Грехи отцов, страница 21 – Уильям Кафф

— Отпустите его, мистер Гэринг, — вступилась совершенно оправившаяся Энид, — он просто помешанный и остановил меня без дурного умысла.

— Без умысла, без умысла! — заговорил быстро старик. — Вы сказали правду, мисс. У меня иногда в уме мешается, когда я очень хочу найти ее и не могу. Все время, покуда меня держали взаперти, я думал о том, как приду сюда искать ее. Прежде тут было темно и пусто, теперь дом занят, и я полагал, что это вернулась она. Так ее нет там, наверное? — недоверчиво продолжал он. — Или она не велит принимать бедного Джо?

— В доме нет особы под таким именем, можешь поверить, старикашка! — сказал Ральф. — Ну, убирайся, да смотри, не показывайся здесь, а не то худо тебе придется!

Старик поплелся прочь, бормоча себе что-то под нос, а Ральф с Энид направились домой. Не прошли они нескольких шагов, как им встретился полисмен, делавший вечерний обход.

Поравнявшись с ним, Ральф остановил его.

— Здесь шатается какой-то старик, бродяга или мошенник, который очень грубо приставал к этой молодой леди, — сказал он. — Позаботьтесь, чтобы его убрали из этого соседства.

— Вероятно, сэр, вы говорите о помешанном Джо? — отвечал полицейский. — Чистое наказание с ним, сэр! Уж сколько раз он сидел в сумасшедшем доме и всегда-то сумеет так устроить, что его выпустят, как здорового. Он худого не делает, сэр, нужно сказать правду, сэр, а вот только пугает людей.

— Он в самом деле помешан? — спросила Энид.

— Совсем помешан, мисс. Изволите видеть, тут жила одна леди, которую он любил, и она уехала внезапно, — так что он потерял ее из виду. Вот от этого-то он и рехнулся. Теперь постоянно ищет ее, уж сколько лет. Мы все знаем помешанного Джо. Он пуще огня боится полиции, так как мы постоянно отсылаем его в больницу. Что-то давно он здесь не показывался, видно, его выпустили только сегодня.

— И лучше пусть больше не показывается совсем, — сказал Ральф. — Удивляюсь, как можно пускать сумасшедших разгуливать на свободе!

Он поспешил уйти от болтливого полисмена, горя нетерпением воспользоваться своим первым свиданием с глазу на глаз с любимой девушкой.

— Энид, — без обиняков начал он, беря ее руку, — поговорим же наконец откровенно. Отчего вы избегаете меня? Отчего не даете мне возможность предложить вам вопрос, от которого зависит все мое счастье? Неужели вы переменились ко мне?

— Нет, я не переменилась, Ральф, — отвечала она, — но я нахожусь в самом затруднительном недоумении, как мне поступить. Если я не обращалась к вам за разрешением этого недоумения, то лишь потому, что вы были бы пристрастным судьею, — закончила она, ласково улыбнувшись.

— Какое недоумение? К чему недоумения, когда все так ясно: теперь вы свободны, независимы ни от кого, кроме собственной воли. Мы любим друг друга — отчего бы нам не обвенчаться и не зажить мирной, счастливой жизнью? Или вы боитесь, что не будете счастливы со мною, Энид?

— Нет, Ральф. Об этом нечего и говорить. Но повторяю вам то, что однажды уже сказала: я не буду вашей женою раньше, чем не разъяснится моя тайна или, лучше сказать, тайна моего отца. Случайно, все равно как, я узнала после его смерти, что он жил в Испании под чужим именем; настоящего же его имени я не могла узнать. Это одно уже есть препятствие к нашему браку. Вы джентльмен по рождению, а я не знаю, кто я. Не возражайте — я угадываю все ваши возражения и, на вашем месте, точно так же начала бы опровергать мои слова. Но поставьте себя в мое положение, и вы должны будете согласиться, что и я права, желая выяснить, кто были мои родители. В Испании ключа к этому нет или, если и есть, то он недоступен для меня: отец превосходно распорядился пресечь мне все пути к открытию его прошлого. Но я уверена, что его тайна заключается в рукописи, о которой он так тревожился в последние месяцы своей жизни. Мучительный вопрос преследует меня день и ночь: имею я право прочитать ее или нет? Он никогда не говорил мне об этом ни слова…